Про мужика этого её, женатика, про будущего ребёнка, про работу. Эти выкрики нервные и хлопанье дверями он, конечно, всерьёз не принял. Известное дело, женское.


ДЕТСКАЯ ПЛОЩАДКА
– Я не сомневаюсь, конечно, что делать. Тут и думать нечего. Ничего не делать. Просто боюсь, честно говоря, – жаловалась вечером Оксана задушевной подруге Гале, доставая из верхнего шкафчика «парадный» цветочный чай.
– Ты подожди чай, у тебя пиво вон ещё стынет! – Галя только свои жалобы к рассмотрению принимает, не то настроение.
– Не надо бы мне пива-то, Галь. Я глоток отпила, и даже не хочется вроде.
– Да ладно! Я и водочку, бывало, чуток могла пригубить, а ты пивос простой. Он и полезный, вон говорят. Витаминов много.
– Галь, ну какие витамины?
Неприятно было, что Галка пришла уже хорошо навеселе. И пива принесла с собой, как на компанию. А раньше всё с пирожными друг к другу ходили. Последний год из-за Оксаниного переезда дома встречались редко, только на работе. Эти посиделки были, можно сказать, первыми на новой квартире, не считая новоселья. Оксана задумалась над чайником. Он начал уже потихоньку шипеть и булькать, готовясь вот-вот закипеть, щелкнув кнопкой. Эта привычка Оксане досталась от матери. Та тоже вот так всегда стояла над чайником в ожидании кипятка. Только тогда плита была газовая, а чайник эмалированный, трёхлитровый, с маками на боку и куском винной пробки, вставленным под петельку крышки, чтобы не жечь руки. Мама чай очень любила и воды кипятила всегда много, с запасом. Здесь, в кирпичной новостройке, газа не было. Заслуженный чайник с маковым боком отправился теперь на шкаф, его электрический сменщик – глянцево-оранжевый, со вздернутым носом и подсвеченной подошвой, был подарен на новую кухню коллегами и должен был, наверное, олице-творять начало новой жизни. Вот она, пожалуйста, теперь и наступила.
– Давай, Оксан, успеешь ещё попоститься, – уговаривала Галка. Она уже вошла в ту стадию, которую Оксана у подруги очень не любила. Бурно-настойчивую. Сейчас легче выпить, чем отказаться. Хуже всего то, что подруга, видимо, регулярно принимает. Все рассказы на работе по понедельникам, после проведённых в семье выходных, как они с Вадимкой «взяли полтораху пивоса и душевно её усидели». Или, ещё хлестче, «накатили водовки по шесть грамм». С Оксаниной точки зрения, Галкин нынешний муж вообще мог «идти» только под алкоголь, иначе его не переварить. Страшный, глупый, да к тому же ещё и самоуверенный донельзя. Но поди скажи это Галке! Та ж уверена, что вообще счастливый билет вытянула с этим «Вадимкой». Разведенка с мальчишкой-третьеклассником. Кому нужна? А этот муженёк ещё и радуется, что пасынок достался «подрощенный». Так про него всегда, как про щенка, и рассуждает. Повезло – ни тебе пелёнок, ни криков. Иди, уроки делай. Или – пожрал? Дверь закрой! И все разговоры. А Серёжку жалко. А Галку – когда как. Сейчас вот нет, сейчас бы с удовольствием её выставила. Но Галка так просто не уйдёт, она пришла помогать. Посоветовать, обсудить Оксанину ситуацию. Надо перетерпеть.
– Оксан, ты садись, не мельтеши. Вот скажи, он тебе помогать деньгами будет? На ребёнка будет давать? – Галка приготовилась слушать, забралась на диван с ногами. Диван этот, мамин, из старой спальни переехал и здесь, на кухне, как раз пришёлся по размеру. Тут целых пятнадцать метров, танцевать можно! Старый буфет, оклеенный плёнкой под мрамор, при переезде развалился. Две тумбочки приткнулись в углу, шкафчик над раковиной да ещё полки. Стол-стул. Особый табурет для кошки Изауры. Кошка ещё мамина, ей тринадцать лет, пожилая. Белоснежная грудка, живот, лапки, полосатая спина, пушистый хвост-перо и рыжие лохматые шаровары. Классическая такая «киса», как с картинки. Мама её звала «девушка с характером», Оксана теперь вместо Изочки и Изольды называет просто старухой Изергиль. Кошка хозяйкины упражнения в остроумии игнорирует, характер её с годами только закалился, на кривой козе не подъедешь. Держится высокомерно, смотрит в сторону, ласкается только в очень хорошем расположении духа, что бывает крайне редко. Большую часть дня она проводит у батареи или на подоконнике, лениво провожая глазами пролетающих мимо ворон и чаек. Понятно же, что за стеклом! Подоконники здесь широченные, полуметровые, хоть лежанку устраивай. Несколько жалких фиалок на таком подиуме не смотрятся. А раньше, на старой кухне, всё окно было в цветах. Зато здесь вид – весь город, как на ладони. Этаж у неё седьмой, не так уж высоко, но сам новый микрорайон выстроен на холмах. Вправо почти окраина, ряды серых «панелек» с полосками тополиных аллей. Прямо – рощица-перелесок, поле, через овраг опять поле со стайкой разномастных коттеджей, и дальше – вереница свеженьких многоэтажек на горизонте. Слева – местный «Нью-Йорк», восемь одинаковых одноподъездных высоток. Весёлых и праздничных, бело-зелёных с оранжевыми балкончиками. От них даже в дождь настроение повышается. А вниз посмотреть – уютный двор. Стоянка автомобилей с охраной, клумбы. Чуть дальше – огороженная детская площадка с горкой, качелями, лесенками, вертящимся кругом и, конечно, большой песочницей. Всё яркое, заботливо выкрашенное цветными полосками. Куча малышей. После работы, стоя в одиночестве у окна, Оксана многих научилась различать. Вон, синий комбинезончик, всегда с мамой и бабушкой вместе. А эта мама совсем юная, одета, как на банкет, – каблуки, юбочка коротенькая. У неё не коляска, а велосипед с ручкой, девочка как картинка, вся в розовом. В будние-то дни здесь утром только мамаши развлекаются, после обеда дети постарше самостоятельно играют, а по субботам – одни папаши, с раннего утра. Некоторые уже с «пивосом». Одной рукой качели качают, в другой бутылка. В этом смысле особых отличий от старого двора не наблюдается. Вся страна, кажется, вот так живёт субботними утрами: мужики качают и отхлёбывают, а хозяйки дома пол моют и обед на выходные стряпают.
– Окса-ан, ку-ку! Ты куда там отъехала, эй!
Оксана поболтала кипятком в чайнике, вздохнула.
– Да будет, Галь. Не много, но будет давать. Обещает по крайней мере.
– А насчёт того, ну чтоб ты аборт сделала, не предлагал? – Галка оживилась. Беседа, наконец, потекла в желаемом направлении.
– Не предлагал. Ну, понятно же всё про меня. Последний поезд, последний вагон. Он же не зверь. Только не знаю я, Галь…
– Н-да, подруга. А может, он разведётся, а? К тебе переедет. У тебя жилплощадь – позавидуешь. Работа есть. Приготовить, прибрать, это у тебя на самом высоком уровне. Чем ты плоха? Молодая…
– Это я-то?
– Ну для него – точно. А ты бы хоть познакомила, что ли, как следует, а то мельком всё. Не по-человечески. Как его, Александр?
– Анатолий Павлович.
– Ну. Толик. Вот бы и прикинули вместе, его способности, а то чего вслепую-то гадать. Посидели, как люди. А хочешь, я с ним отдельно поговорю насчёт развода, а? Распишу тебя, как положено, пристыжу, где надо. Думаешь, не смогу? – Галка энергично взмахнула чашкой, расплёскивая пиво. – А хочешь, Вадимка с ним по-мужски поговорит, а? Он его за жабры быстренько, а? Щас позвоним ему, да? И вызовем.
Вадима действительно надо было вызывать. А то Галка, пожалуй, далеко может отсюда заехать. Или спать её укладывать? Не ляжет. «Вот поговорили!» – с досадой подумала Оксана. Все проблемы обсудили. Надо было Танюху позвать, той хоть и некогда всегда, но на серьёзный разговор нашла бы время и не несла бы околесицу, как Галка. В этот момент раздался почему-то звонок в дверь. Вадим?
– О! – многозначительно погрозила пальцем Галка, – Эт-т твой, да? Лёгок на помине!
Мгновенно прицелившись, она поставила бокал на край стола и довольно резво, хотя и не слишком твёрдо, встала с дивана. Качнулась, собралась, потрясла головой, цапнула кусок колбасы с тарелки, зажмурилась, проглатывая, помахала ладонью у рта, отгоняя отрыжку и сделав предостерегающий жест, мол, всё сейчас будет в ажуре, устремилась в коридор.
– Щас, мы его встретим…
Оксана только рукой махнула. Она понятия не имела, кому там она понадобилась. Соседи, что ли? Уж во всяком случае не тот, на кого Галка подумала. Ну и пусть открывает! Никаких особых знакомых в этом доме Оксана не завела, репутацию свою не блюла. Хозяев соседней по тамбуру квартиры, пожилых мужа с женой, всего пару раз за всё время в лифте встречала. Сейчас Галина их с распростёртыми объятиями, это она умеет. Да наплевать, кто бы это ни был! Вот в старом доме соседи были как родственники, даже хуже. Шаг вправо, шаг влево – всем уже известно до подробностей.
Особенно Марья Семённа, ближайшая по площадке. С матерью покойной почтительно раскланивалась, пикнуть не смела, а как не стало её – к Оксане, как к себе домой, чуть не каждый день стала заходить. И не звонила даже, а в дверь по-деревенски колотила. Открывай, соседка, баба Маня идёт. Это одно название, что бабушка. Хоть и на пенсии, но на «бабушку» она никак не тянула. Коренастая и плотная, но не толстая с коричневыми кудельками «химии» вокруг головы. Этакая торговая атаманша. С обязательным золотом во рту и в ушах, алой помадой и массивными перстнями, вросшими в набухшие артритом пальцы. Довершал картину глубоко въевшийся, обветренный рыночный загар и взгляд-буравчик. Глазки маленькие, цепкие. Одна минута, и вся ты у неё сфотографирована, переработана и съедена с потрохами. Раньше, в далёком прошлом, она работала где-то на складе, но полжизни уже жила с огорода, на рынке торговала ранней зеленью, редиской, огурцами. Потом шли помидоры, морковь, кабачки. К началу осени на прилавок выкладывалось всё, что растёт, от укропных зонтиков на маринад до сентябрьских астр. Дочь с зятем на выходные заряжались в лес за грибами-ягодами, муж не вылезал с грядок. Его вообще дома видели редко. В зимний сезон он работал ночным сторожем в двух или трёх местах. Едва ли раз в неделю ночевал в собственной постели. Редкие свои выходные проводил в гараже, если жена отпускала. Там он слегка снимался с тормоза и мог даже уйти в лёгкий запой, о чём Марья Семённа не без гордости сообщала всем соседям. Видимо, чтобы они не забывали о существовании мужа как такового. Всё должно было быть у неё как положено. Как у людей. И муж, и ковры на стенах, и хрусталь в «стенке». С Оксаниной матерью, Верой, они не ладили. Матери тоже принципов было не занимать. Она на заводе двадцать лет председателем профкома отработала и лидерские позиции свои за здорово живёшь соседке-торгашке уступать не желала. Пусть у Семённы полон сервант хрустальных салатников, зато Верины два, да, два бокала – сверкают чистотой, как бриллиантовые. Но это «зато» обходилось без скандалов, соблюдался холодный нейтралитет. Марья Семённа даже нет-нет заносила трикотаж на продажу. К своим огурцам она стала брать на реализацию с местной фабрики. Трусы-носки, халаты, ночнушки. Потом китайское пошло. Сама всегда была одета в эти ядовито-цветастые, кое-как скроенные кофты и штаны. Особенно уважала она прочно вошедшие в рыночную моду «брыджи», домашние комплекты-пижамы и велюровые халаты на молнии. Торговля у Семённы шла бойко, бывало, что прямо у подъезда на лавочке. Весь дом был у неё одет, разве что не насильно. И мать в таком халате померла – зелёные ветки, синие бутоны и розовые цветы на чёрном фоне. Лежала на диване, как королева.
На следующий день после похорон Марья Семённа заколотила в дверь по-соседски. Вошла на кухню, огляделась придирчиво. На поминках-то народу было не протолкнуться, что там разглядишь.
– Ну чё, ты как сама-то? Сидишь?
– Сижу, – ответила Оксана, которая действительно сидела, не в силах сдвинуть день хоть на шаг вперёд.
Всё вокруг было мамино, все слова в голове были мамины, и мысли тоже. Начинать свои движения у этого стола, у плиты, брать кастрюльки и чашки, помнящие мамины твёрдые руки, казалось кощунством. Все навыки, годами доведённые матерью до автоматизма, от ежедневного мытья чайных чашек содой до чистки ржавчины на раковине горячим уксусом, от крахмаления скатертей водой, слитой с макарон, до ведения домашней бухгалтерии в толстой коленкоровой тетради – всё выветрилось, освободив пустоту и гулкость, в которую, однако, ничего новое не желало заселяться. Оксане было двадцать восемь лет.
– Ну ты чё, загуляшь теперь? Без матери-то. Глянь, какая у тебя квартира, хошь всемером гуляй.
И как ни странно, Оксана действительно в скором времени стронулась со стула и «загуляла». Хотя первое время она и правда гуляла по улицам, а подруги Галя с Танюхой строили у неё дома личную жизнь. Танюха, надо сказать, преуспела, вышла замуж и до сих пор слава богу. Детей двое. А Галка тоже сначала вышла и забеременела Серёжкой, но быстро развелась по причине регулярного пьянства будущего отца, ещё до родов. Оксана же долго собиралась, а потом тоже познакомилась с одним. Была слабая на-дежда, что не пьющий. Он даже починил кое-какие антресоли, кран на кухне и в ванной, проводку поменял.
– Ну ты чё, Оксан, – поинтересовалась однажды вечером Марья Семёновна, сочувственно рассматривая порядком захламлённую после мамы Веры кухню, – выгоняшь его уже, или обженитесь?
Заявление в загс подали, но Оксана всё-таки передумала. С тех пор на протяжении нескольких лет Марья Семённа выполняла роль если не помощника и советчика, то оракула, на которого можно положиться в сложных спорных случаях. Просто сделать так, как она говорит, не задумываясь. Приходила она регулярно со своим «ну ты чё», любые вопросы задавала не тормозя. Могла и под крышки кастрюль заглянуть, и в спальню, мимо проходя, дверь открыть. Бывали дни, когда Оксану она бесила своей бесцеремонностью и наглостью. Бывали дни такой одинокой тоски, что ждала соседку чуть не со слезами на глазах. И помогала она, конечно, не раз, надо признать. На денежную подработку в частную лабораторию устроила? Устроила. И из больницы отсоветовала уходить. В тяжёлые времена на Оксанину лаборантскую зарплату можно было одни макароны только да чай пустой покупать. Галка вон соблазнилась, три года в торговом центре на платьях простояла. Ничего хорошего, кроме проблем, не заработала. «Менеджер торгового зала». И «зал» размером с лестничную площадку. Стой, улыбайся. «Могу я вам помочь?» А на самом деле следить надо было, чтобы не порвали, не испачкали и одновременно купили что-нибудь. Галка еле выкарабкалась оттуда, ещё долг целый год отдавала. А Оксана тогда начмеда умолила подружку обратно принять, полставки ей уступила свои, и сто раз порадовалась, что смогла не поддаться, на прежнем месте оставалась.
– Ну ты чё, Оксан? – предупредила Марья Семённа. – Дурить-то брось. Ты к торговле неспособная.
– Это почему же? – вяло возразила Оксана, испытывая при этом огромное облегчение.
– Не способна, и точка. Глаза больно честные, как у Верки.
И Оксане хотелось тогда по всей кухне запрыгать на одной ножке: не способна, не способна! Просто гора с плеч. Так они с Галкой и оказались опять вместе в лаборатории. Галка на полторы, а Оксана почти на две ставки, ещё и бактериологию на себя взяла. А как больницу их переделали в скорую помощь, и дежурств набрала. Что одной-то дома делать? Одних отпусков за несколько лет месяца на четыре накопилось. Вот теперь и использует. Все в лаборантской на неё уже рукой махнули, перестали подначивать, когда замуж да когда в декрет. Решили, наверное, что уже никогда. А она вот только теперь засобиралась. Или нет? И опять в голове: да или нет? И Марьи Семённы тут, на новом месте, нет. Сейчас бы пришла вместо пьяненькой Галки и в два счета всё на места поставила. Где, кстати, эта Галка запропала? С кем это она там беседует в коридоре? Действительно, что ли, Вадим приехал? Скандала только ещё не хватало для полноты счастья! В этот момент как раз дверь на кухню открыла и явилась Галка с незнакомым мужичком на поводу. Мужичонка, такой, за шестьдесят, дед – не дед. Седой и серый какой-то весь. Кривоногий, плешивый, невысокий, но чистенький. В бабьей шерстяной кофте на пуговицах и отглаженных брючках. Кто это?
– Здрассте, – машинально поздоровалась Оксана.
А мужичонка, как увидел её, прямо остолбенел и вместо приветствия выдохнул «Ве-ера». А потом ещё и глаза прикрыл да по стеночке на пол съехал.
Михаил Степанович, конечно, подозревал, что похожа. Но чтобы так? Пока ехал с двумя пересадками сюда, в новый микрорайон, сто раз пересчитал, сколько ей должно быть сейчас. Не видел он дочь с её двух лет. С того самого дня, когда отвёл в ясли последний раз и вместо остановки автобуса вернулся обратно домой собирать вещи. Вернулся вором, оглядывался, когда дверь отпирал, будто действительно воровать пришёл. Фотографии дочери у него сохранились только младенческие. Парадную, снятую в ателье – с большим бантом-пропеллером на фоне панно «Утро в сосновом бору», он тогда из рамки достать не решился. Боялся парткома, профкома и милиции. Алименты аккуратно присылал на прежний адрес, и алименты приличные. Но лично не бывал, а с похорон его Веркина сестра выгнала. Сама позвонила накануне, и сама же во дворе подкараулила. Чтоб ноги его здесь и так далее. Не доводить же до скандала? Бывшие соседки с лавочки пялились, как они препирались. Ну ушёл, ладно уж. Вере всё равно, и сам себя уговаривал, что да, мол, что за рвение такое, хоть на мерт-вую взглянуть. Раньше надо было. Жалел только, что на дочь не посмотрел, какая выросла. Да ей не до сбежавшего папаши небось. Вот и не знал он до этого дня, что точно молодую Веру опять увидит. Жена его бывшая была женщина склада монументального. Высокая, крупная и статная, как Нона Мордюкова. Плечи развёрнуты, грудь как полочка буфетная, хоть стаканы ставь. Тяжёлые волосы носила узлом на затылке, и они как будто дополнительно ещё голову оттягивали назад, приподнимая подбородок. Основательная женщина. Она и старше его была почти на десять лет, и по должности на заводе далеко ушла. Он на работе первое время глаза на неё боялся поднять. И вообще, наверное, бояться не переставал. Поэтому, как увидел теперь Оксану – те же крупные светлые губы, круглые брови, глаза чуть навыкате, вперед смотрящий подбородок, – совершенно ослабел. Все приготовленные заранее слова и фразы из головы вылетели. Михаил Степаныч на всякий случай глаза прикрыл и присел аккуратненько на пол, вроде плохо ему. Передохнуть и собраться.
– Гал, кто это? Ему что, плохо?
– Это ведь не Толик?
– Какой Толик? Господи, нет, конечно, нет! Мужчина, вам плохо? Эй? – Оксана наклонилась и потрясла мужичонку за плечи.
– Вроде дышит. Мужчина! Вам, может, валидолу? Галь?
– Так это, того, Оксан, самого. Вроде отец твой, папашка.
– Какой папашка? – оторопела Оксана.
– Ну как какой? – затараторила Галка. – Я, такая, открываю, а там этот стоит. Ну, я сразу поняла, что он не Толик. Спрашиваю, такая, вы кто? Уходите отсюда, – тут Галя слишком сильно махнула рукой, изображая, как она гнала, поэтому ей пришлось ухватиться за край стола. Оксана тоже на всякий случай ухватилась.
– Ну?
– Ну, ты, говорит, Михайловна, а я, говорит, Михаил. То есть он решил, что ты – это я. То есть наоборот, я – это ты. Ну, я говорю, да, типа. А он – ты, говорит, Бокарёва, и я Бокарёв. Ну, в смысле ты, а он тоже. Я, говорит, доча, твой отец. Папа. Михаил. Эй, дядя, – повернулась она к лежащему, затаив дыхание, Михаилу Степановичу, – давай, приходи в себя, дурака не валяй!
Не очень она, конечно, близко к тексту пересказала их разговор, но в общем правильно. Михаил Степанович подумал, что с этой вот дамочкой, окажись она действительно Оксаной, договориться было бы проще. Знал он такую породу – вертлявая, чернявая, мелкая и болтливая, как собачонка. Он ещё в дверях приметил, что она хорошо навеселе. И сейчас глазёнки таращила от любопытства и предвкушения спектакля. Оксана же, как осторожно разглядел Михаил Степанович прищуренными своими глазами, лицом не сморщилась и голосом не дрогнула. Стояла прямо, как скала (чисто мать!), и на него старалась не смотреть. «Признала, значит», – поду-мал Михаил Степаныч с некоторым облегчением, но и с тоской. Страшно было, как в былые времена при Вере, когда надо было ей признаться в чём-то или отчитаться. Всё оказывалось, что не то и не так.
– Нет у меня никакого отца и не было.
– Как не было? Сама ж говорила, что бросил вас, ушёл.
– Вот именно.
– Ну вот, тогда ушёл, а сейчас вернулся. Имя-то совпадает?
– Ну, мало ли Бокарёвых. Откуда я знаю, я его не видела никогда.
Мужичок у стены открыл глаза и подтянул под себя тощие ноги в сиротских брючатах. Он суетливо похлопал себя по карманам, как курильщик, разыскивающий привычным жестом спички в кармане.
– Вот у меня, это, документы имеются. Паспорт я принёс…
– А-а, принёс, – зловещим голосом откликнулась Оксана. – Готовился, значит! Ну, и что тебе надо от меня, папаша?
Готовился, конечно. Все сложил аккуратно в прозрачную тонкую папку, у сына попросил для документов. Пенсионное, паспорт, полис, справку об инвалидности по общему заболеванию, свадебную фотографию их с Верой. На всякий случай. Он уже предварительно побывал по месту бывшего их проживания. Приперся на старый адрес со своей присказкой «ты Бокарёва – я Бокарёв». Там ему открыла высокая крашеная блондинка в очках, которая могла вполне бы оказаться Оксаной, но через минуту его сбивчивого лепета твердо пообещала вызвать милицию. Спасло его то, что из недр квартиры вышла бывшая их соседка Мария, с мужем которой, Иван Иванычем, Михаил Степанович отработал несколько лет в одном цеху. Было это в прошлой жизни, когда он был молод, женат на Вере и по этой вот лесенке таскал во двор красную Оксанкину коляску. И Маша была совершенно узнаваемая, и даже как будто не изменилась – те же цыганские серьги из дутого золота и кудельки вокруг загорелого лица. Соседка увела его к себе, в дверь напротив, отпоила валидолом и чаем с сухарями. Всё обстоятельно и многословно доложила. И про то, что на Оксанкиной жилплощади теперь проживает семья её, Машиной, дочери, а Оксана, наоборот, уехала в новые хоромы. И не преминула заметить, что таким обменом они вроде как свою соседушку облагодетельствовали, даже продешевили. «Но что не сделашь, чтоб рядом-то быть, да, Миш?» И про то сообщила, как Оксанка тут без матери одна десять лет прожила, мол, вначале гульба, конечно, была, но стерпели, а потом – всё, как отрезала. На работу – с работы. Ни мужа, ни детей. Одинокая. Хоромы тоже были описаны с подробностями, вплоть до метража раздельного санузла и упоминания о двух лифтах. «Иди, Миш, не выгонит она тебя, – наставляла на прощание Маша, – и Верку она тебе простит, дело прошлое, потому что одна на белом свете. Гордая больно. Выбирала-выбирала, провыбиралась. Сороковник скоро. Моя вон на пять лет младше, а у ней двое, старший в школу ходит». И вот она теперь «не выгонит». Стоит, уперев руки в боки.
– Я, это, Оксана, вот пришёл, по-родственному, а то мы с тобой, ну… Я же отец, в смысле папа твой. Вот. А мы-то и не виделись…
– И что это ты вдруг?
– Ну… время-то идёт, а мы и не знакомы, вроде бы… А?
– Ты паспорт-то покажи, – вмешалась чернявая Галя, – встать-то помочь тебе? Пиво будешь?
– Галь, какое пиво, – рассердилась Оксана, но паспорт посмотрела и со стула не выгнала.
Михаил Степанович перебирал свои бумажки, суетился. В матерчатой сумке у него имелась четвертинка водки «Москвичка», банка шпрот и три апельсина. Приглашение к пиву можно было бы как раз использовать для предъявления гостинцев, но он боялся поторопиться и навредить себе же.
– Вот, смотри, я на пенсии давно, инвалидную дали. Паспорт, прописка. Всё как у людей. А вот, гляди, мамка твоя, узнаёшь?
Голос у него дрожал неподдельно, на глазах выступили слёзы. Жалкий, жалкий старикашка! Галя засуетилась, пододвигая ему тарелку и стакан. Оксана опять машинально нажала на кнопку чайника, замерла, положив руку на крышку. За окном сильно стемнело, заморосил дождь. Опустела детская площадка, которая хоть и освещалась специальным фонарём по вечерам, но в дождь там было мокро. На ярких лавочках лежали распластанные мокрые листья. На стоянку бесшумно въехала большая серебристая машина, припарковалась и разом открыла все свои четыре двери, выпуская целую семью: мужа с женой и двоих детишек – маленькую девочку лет трёх и мальчишку постарше. Дети забегали вокруг машины, мальчик всё норовил протопать по ближайшей луже. Сестра его вредничала, мама волновалась, папа выгружал из багажника многочисленные пакеты. Последним номером программы с заднего сиденья вытащили толстого серого кота. Видимо, вернулись откуда-то с выходных. Оксана представила их с Анатолий Палычем, вылезающими из его бордовой «Нивы». Нормально. И кошку бы тоже возили в сумке-переноске…
На слове «кошка» Оксана покосилась на табурет у батареи, где обычно возлежала Изаура. Табурет был пуст, кошка перед гостями появлялась редко, не снисходила. Оксана скосила глаза на главного гостя. Как она должна с ним разговаривать, с отцом этим? И как надо было бы его встретить? На шею броситься? Заголосить? Наверное, если бы не Галка, вообще бы дверь захлопнула. Не было и не надо. Она так и не поняла, из-за чего он ушёл. Мама подробности никогда не расписывала, не говорила «бросил», «предал», злости не было. Просто уехал. Но все-таки непонятно было, любила она и страдала или же отпустила с лёгкостью? Оксана повидать его не стремилась и даже не удивилась, что он на похороны не явился. Да был ли вообще? Но фотографию, вот эту, предъявленную сейчас в доказательство подлинности, она знала, видела у матери. И ещё другие с участием невысокого усатого мужчины незначительной наружности. У забора, у стола. В профиль с ребёнком на руках. С ней? Эти карточки она нашла у дальней стены маминого шкафа перед переездом. После смерти матери Оксана к ней в комнату почти не ходила, и хотя гостям там на диване стелила, больше ничего просила не трогать. Во время сборов на новую квартиру стало понятно, что так просто всё перевезти, не разбираясь, не получится. Тахта на ладан дышала ещё с маминых времён и могла находиться только в разложенном состоянии, заело механизм. Галка после очередного свидания попросилась в следующий раз в другую комнату. «Упадёшь и убьёшься с этого саркофага, ноги-руки переломаешь»! Тахту Оксана решила выкинуть. Сняла гобеленовое покрывало, ватное одеяло, шерстяное «солдатское» с какой-то печатью, свалявшуюся пуховую перину, поролон, обшитый линялым ситцем, потом ещё одно ватное одеяло в разноцветном чехле, лоскутки которого смутно напоминали какие-то одежды давних лет. Под ним в дырках проваленного временем основного тюфяка сплющились две подушки. Мамина жизнь от начала до конца. Слой за слоем, Оксана стаскивала старые одеяла, готовясь в конце получить пустоту. Куда их было теперь, эти тряпки? На помойку? Хорошо, что тахта, не пережив обнажения, в тот же день развалилась, стоило усталой Оксане на неё присесть. Хуже дела обстояли со шкафом. Это основательное и неподъемное трёхстворчатое строение из темного дерева мама называла ГУМом, а Оксана теперь – Мавзолеем. В идеальном, почти патологическом, порядке, отстиранные, отглаженные и вычищенные мамиными руками, здесь лежали ненужные никому вещи. Истёртые до паутинной прозрачности пожелтевшие простыни, пододеяльники и наволочки, тщательно отсортированные друг от друга. Проложенные бумагой и завёрнутые в марлю кружевные подзоры и накидушки на подушки. Чулки и носки разных сортов в отдельных полотняных мешочках. Мужские подтяжки тоже в мешочке. Пояса для чулок и атласные лифчики парашютных размеров с рассыпающимися резинками. Коробки с квартирными квитанциями за много лет. Хохломской бочонок, набитый запасными пуговицами от несуществующих одежд. В большом отделении висели на штанге укутанные в простыни старые пальто, искусственная шуба леопардовой расцветки, её, Оксанина, цигейковая черная шубейка, надставленная к первому классу светло-коричневой овчиной по подолу. Обувь в коробках, валенки, остро пахнущие «Антимолью». Затерявшийся под подолами пальто пылесос «Ракета» без хобота. В самом углу обнаружился тёмно-синий мужской костюм и, как доказательства наличия отца в далёком прошлом, – тючок с сатиновыми трусами, носками, трико, вытянутыми майками-безрукавками и нейлоновой узкой рубашкой. Зачем хранила мама эти вещи? В память? В надежде на его возвращение? По въевшейся привычке ничего не выкидывать? Там же лежал толстенный альбом в бархатной обложке, полный полузнакомых черно-белых лиц и мелких групповых фотографий. Это был ужас, кошмар. Выкинуть не было сил. Всё это тряпьё, помнящее мамины руки, пребывающее в дубовом склепе много лет в идеальном порядке. Как было это нести на глазах у всего двора? Пальто, зашитые в саваны, кримпленовые жакеты, желтый тюль и одревесневшие от старости лаковые туфли на тяжёлых каблуках. Оксана, конечно, отобрала кое-что, но потом на шкаф напустила Марию Семённу. И она, кстати, и тряпьё как-то пристроила, и выкинуть помогла. Даже сам шкаф-ГУМ-Мавзолей муж её на «ГАЗели» вывез на дачу в разобранном виде и использовал на строительстве туалетной будки. Теперь у них на участке санузел на зависть – благородного тёмного дерева с двустворчатой дверкой.
Что это вдруг её потянуло на воспоминания? Отвлеклась. А Галя тем временем с папашкой новоявленным вполне освоилась. Подливала ему пивка, картошки положила. Щебечет. Спелись. Беседовали тихонько, ждали, что она скажет. «Я, можно сказать, один, и она – одинокая. Я же не то что… я о ней всю жизнь помнил. Жизнь вот такая сложилась, это ж осудить легко, а ты проживи….» – вещал мужичонка. И Галя ему вторила: «Да, дядя, как снег на голову…» В груди медленно, но верно закипало бешенство, хотелось швырнуть что-нибудь на пол, можно даже чайник, чтобы кипяток полился им под ноги. Пусть бы повскакали со своих стульев. И Галка, дура пьяная! Пришла, называется, подругу поддержать, поговорить. Поддержала! Из комнаты по стеночке пробралась Изаура. Коротко потёрлась об ноги, задрав кверху хвост кочергой. Для неё наступало священное время ужина, и разные посторонние личности на кухне её внутренний будильник сбить не могли. Оксана несколько раз вдохнула и выдохнула, обычные слова не шли через пелену ярости.
– Давайте-ка, гости дорогие, вот что. По домам, а то я устала что-то.
– Понятно, устала, – почему-то легко согласилась Галка, – в твоём-то положении…
– Это в каком положении? – встрепенулся Михаил Степаныч.
– Галя!
– В таком. Ты, дядя, думал, что сироту тут навестил? А Оксана не одна, не думай. У неё ребёнок скоро будет. И муж будет. Замуж она выходит, дядя, так что вас тут не стояло.
Галка быстро долила остатки пива к себе в стакан, залпом выпила и встала. Видимо, доза у неё как раз дошла до нужного уровня, и можно было домой собираться. Сделала своё дело, влезла! За язык тянули её. Подруга лучшая… И какой, ещё не хватало теперь, отец! Мужичок растерянно молчал, только глазками хлопал. У Оксаны защипало в носу, силы кончились. Вообще-то они давно кончились, но теперь уже последняя капля.
– Идите вы все на фиг, – всхлипнула она, – слышите! И ты, Галя! Давайте! Достали! Что вы лезете ко мне! Не будет никакого мужа! И ребёнка не будет! Советнички! Расселись, папаша, нашёлся, как же! Уходите сей-час же!
Она, наконец, разрыдалась, швырнула полотенце в центр неопрятного стола и выскочила из кухни, хлопнув дверью.
Маршрутка подошла почти сразу, повезло. И удачно подошла та, что без пересадки, редкая. Михаил Степанович слегка задохнулся, пока шёл под дождём от Оксаниного подъезда до остановки. Мысленно он уже называл дочь Ксанкой и вообще встречей был доволен. На душе как-то стало легко и весело, как будто что-то новое впереди ждало. И действительно, ждало. Внук очередной или внучка. Да и дочь – незнакомый почти человек вся была впереди. Бог послал эту развесёлую дамочку, Галю. Так она всё объяснила, рассказала. Про мужика этого её, женатика, про будущего ребёнка, про работу. Эти выкрики нервные и хлопанье дверями он, конечно, всерьёз не принял. Известное дело, женское. Нервы и прочие глупости. Пройдёт. Опять же, думал Михаил Степанович, устраиваясь у окошка на заднем сиденье, эта вспыльчивость так не похожа на Верино ледяное молчание. Любая ссора – губы поджаты, подбородок вверх, презрительная усмешка. И он всегда как пёс побитый. Сразу ясно, кто прав, кто виноват. Это и к лучшему, легче поладить. Внешность-то она, может, и мамкина, а вот внутренность – другая. С женатиком её разобраться надо, по-мужски поговорить. Так и так. Как раз крепкий и авторитетный разговор для Михаил Степаныча был всю жизнь невозможен. Не его амплуа, и он это прекрасно за собой знал. Но теперь можно было и помечтать и приукрасить. Жалко, квартиру он посмотреть не успел, в уборную только у Галины отпросился, пока они со стола прибирали. Удобства убогонькие, плитка только на полу, трубы не закрыты. В ванной чисто, под раковиной кошачья плошка. Дверь в комнату была закрыта, коридор большой, и между кухней и ванной такой закуток приличный. Вот бы и комнатка там выкроилась как раз, диванчик да стул, что ещё надо? Когда уходили, обратил внимание на подъезд. Прибрано, мусором не воняет, лифт исправный, просторный тамбур на две квартиры и у соседей шкафчик организован под цвет стен. Для хозяйственных нужд.
По части квартир Михаил Степанович был дока. Недавно только сменялись на новую трёхкомнатную, увеличили жилплощадь. Старая квартира была совсем маленькая, бывшая коммуналка на две семьи. Там всю жизнь прожила в меньшей комнате мать Михаила Степановича, туда он вернулся из Салехарда со второй женой Сонечкой и сыном Костиком. Жили целый год друг у друга на головах, пока не померла соседка. И жена тогда всё радовалась, что успели приехать, а то бы вообще непонятно, где бы жили. «Северных» денег, на которые так надеялись, ни на какой кооператив не хватило. Вторая комната в квартире, хоть и была большая, но очень тёмная, вытянутая, несуразная, с одним окном. Отгороженная Костику часть за шкафом днём и вечером освещалась сильной лампой.
После смерти матери на её место болеть и умирать переехала Соня. На высокую кровать, насквозь пропитанную запахом лекарств и боли. Соня вообще была слабенькая, болезненная. То у неё желудок, то почки, то простуды одолевали. Работала она учителем начальных классов и постоянно жаловалась на сопливых детей, которые «пришли школу больные и заразили». Она и с виду была маленькая, беленькая, бледненькая и слабенькая. До свадьбы, правда, полна была решимости хозяйничать в большом доме, детей не меньше трёх завести. Да только негде им было хозяйничать. Сначала в одном общежитии, потом в другом. Вода горячая с перебоями, вместо ванной – баня на соседней улице. Костика купали в тазу прямо в комнате. Рожала Соня так тяжело и так много потом болела, что, казалось, до самой смерти так от родов и не оправилась. А мечтали, что ещё денег подзаработают и на юг. Домик мечтали и садик, чтобы тепло и фрукты для ребёнка. Ростов, например, хороший город, южный, большой. Устроиться на работу с его-то квалификацией, с его-то специальностями, которые он в Салехарде на судоремонтном во множестве освоил! И всё казалось, что вот ещё годик тут перекантуются и соберутся. И собрались, действительно, в одночасье, когда Соне сделали первую операцию по женским делам. Сначала сказали, что опухоль доброкачественная, потом что-то там перепутали, доделали ещё анализы. Оказалось, что надо повторно оперировать, потом с больничного никак не отпускали, всё проверяли что-то. Как только Соня вышла на работу, её в первый же день вызвала директриса и сама лично посоветовала увольняться и уезжать куда-нибудь, где больницы получше. Может быть, даже в Москву. Так и оказались они опять в Горьком, в маминой коммуналке, куда зарёкся возвращаться. На свой завод, конечно, не вернулся, а устроился тоже на судоремонтный. Соня же больше не работала. За первой опухолью была вторая, в другом месте, потом ещё, потом лечение. Мать померла как-то незаметно, хотя тоже болела. Михаил Степанович разрывался между двумя больницами. Да ещё Костик. Последний год перед смертью Соню в больницу уже не брали, только ходила медсестра из поликлиники два раза в день делать обезболивающие уколы. Иногда он ещё и ночью ей звонил, чтоб пришла дополнительно. Святая женщина, если б не она… И всё это была такая тоска и мука! Смертная тоска. Когда жена умерла, он с ужасом понял, что испытывает облегчение...
Костик кое-как окончил школу, в политехнический не пошёл, как собирался, поступил в автомеханический техникум, а в девятнадцать лет пришлось ему жениться. Что называется, по залёту. Познакомились в трамвае. Она родом из деревни, училась в педучилище, жила в общежитии. Ей вообще восемнадцать едва исполнилось. Свадьбу играли на родине невесты, два дня гуляли, как положено, с гармонью и самогоном, который разливали из чайников. В июле отгуляли, а в октябре уже двойняшки родились. Еле успели обои поклеить да потолок побелить. Невестка ходила вся скрюченная после кесарева сечения, полведра воды не могла поднять. Вовка и Лёшка лежали в кроватке валетом и орали денно и нощно. Михаил Степанович так был благодарен сыну за этот детский крик! За этот дым коромыслом. За то, что надо было всё время куда-то бежать, торопиться и вертеться как белка в колесе, помимо работы. Те несколько лет после Сониной смерти до женитьбы Кости были самыми одинокими и печальными в его жизни. Пустыми. С появлением здоровой, весёлой и беременной Светки и, уж конечно, с рождением внуков жизнь завертелась по-новому. Даже тёмная комната стала светлее. Всё, что по хозяйству Михаил Степанович не освоил за короткую совместную жизнь с чистюлей-аккуратисткой Верой, всё, чем не овладел, ухаживая за матерью и Соней, далось теперь легко и просто. Стирки-пелёнки, молочная кухня и поликлиника, кашки-малашки, глажка ползунков и распашонок. Уборка и готовка. Даже пироги с пельменями у него получались и коронный номер – холодец. Первые полгода невестка успевала только кормить и сцеживать. Костя учился и подрабатывал, утром ему давали выспаться в большой комнате на диване. Михаил Степанович вставал на смену в половине шестого по привычке, хотя завод уже умирал, заказов не было и можно было вообще хоть неделями не ходить. Тихо, как мышь, пробирался на кухню. В шесть утра у него уже была готова каша всем на завтрак, бульон для обеда стоял на плите. «Папа, – кричала из спальни невестка, – возьмите же его покачать!» Он уже был наготове, в ожидании этого зова. Забирал у Светки одного сытого, пока она не докормит второго. И каждый день гадал за дверью, которого? Вовка был посветлее и поупитаннее, быстро засыпал на руках, уютно пристроив круглую голову на плече у деда. Лёшка – потемнее и повертлявее, пошустрее. И сейчас во всём обгоняет брата-тугодума. С этим приходилось повозиться – может, песенку петь, а может, и в коляске катать по коридору, как пойдёт. Жили они тогда очень бедно. Сваты усиленно растили картошку у себя в деревне, были у них и куры и корова, каждый год брали поросёнка, а то и двоих на откорм. Раз недели в две приезжал сват с котомкой продуктов. И всегда в придачу привозил бутылку самогона, которую сам же и выпивал. Жизнерадостный крупный мужик, краснощёкий и громогласный. После положенной «козы» каждому внуку и возгласов восхищения крепко усаживался на кухне. Михаил Степанович, суетясь для дорогого гостя, соображал закуску. Подтягивался Костик, уложив мальчишек, подсаживалась Светка. На кухне становилось шумно, тесно и многолюдно. Сидели долго – пили, ели, потом заваривали чай. Разговаривали. После определённой дозы сват иногда пел хорошим густым голосом разные песни, от «Красных кавалеристов» до «Сормовской лирической». И двойняшки почему-то не просыпались. Такого счастья, как в те нищие годы, когда мальчишки были маленькие, Михаил Степанович в своей жизни больше не помнил.
«Да, – размышлял он, переезжая мост в маршрутке, – чего только не было после, а такой радости – нет». Ушёл он всё-таки на пенсию с завода, по выслуге, дотянул. Где только потом не работал и кем. И лифтёром, и вахтёром, и дворником, и сантехником в местном ЖЭКе. Выучил детей совместными усилиями со сватами. Светка даже несколько лет по специальности проработала в детском саду, куда пацанов устроили. Потом в цветочный магазин ушла. И Костя техникум закончил по автомобилям, а продаёт теперь телефоны. Оба по торговле, хотя одна называется «флорист», а другой «менеджер по продажам». И вот что странно, хорошо, конечно, но странно: знакомы дети были всего ничего, несколько месяцев до свадьбы, а живут – дай бог каждому. Душа в душу. И по профессии, и по общей направленности жизни. А направленность у них такая, что надо обязательно из рабочей слободки, от завода, в хороший район переехать, центральный и престижный, на ту сторону реки, но чтобы и по площади не прогадать. Вкалывали как сумасшедшие. Костик из командировок не вылезал. Бывало, в девять только домой придёт с работы, а то и в десять. У Светки в праздники страда, как на сенокосе. Числа третьего марта уйдёт в магазин, и кажется, что до десятого дома-то не бывает. Руки ножницами чуть не до крови стёрты – букеты резала. Михаил Степанович на детях, только с годами детям всё меньше и меньше становился нужен. Вначале – ясли, сад. Коляски, велосипеды, пюре, котлетки, сказки на ночь. Сказки и стихи Михаил Степанович очень любил, и мальчишки тоже много лет перед сном просили: «Деда, почитай!» Это пока маленькие были, а сейчас – не заставишь. «Тараса Бульбу» по программе – Костик чуть не с ремнём за ними гонялся. Наушниками заткнутся и улыбаются, каждый своему чему-то. Родительские квартирные амбиции им до лампочки. Они в Турцию хотят, один раз целый скандал вышел. Старшие дети (это Михаил Степанович так про себя Костика со Светой называл) как раз без отпуска пахали, а мальчишкам планировали два лагеря подряд да месяц дома болтаться. На квартирную доплату совсем чуть-чуть оставалось, уже начали приглядываться, прицениваться. По всему дому газеты с объявлениями раскиданы, а Вовке с Алёшей вынь да положь Турцию эту! Все в классе были, а они – нет. Михаил Степанович тоже не был, на море только в Анапе один разок, на премиальные, ещё до Веры. Но ему вроде и не надо, не тянет. Скандалить он сроду не любил, да и вмешиваться не стал, закрылся в комнате своей и собаку забрал, чтоб на крики не лаяла, и так нервная.
Собака – отдельная история. Это Светка придумала, как ещё деньжат подзаработать. Свит Вэлли Голд Даяна, язык сломаешь, еле выучил. Сам звал её по-простому – Динкой, как нормальных собак дворовых называют. Родословная у этой Динки, как у Михаил Степаныча трудовая книжка, если не длиннее. Свит Вэлли – это фамилия такая, название частного питомника. Питомник – это значит Светка и загородка под столом, когда щенки. Светка вечно на работе, поэтому Михаил Степанович вроде тоже в питомнике принимал участие в качестве рабочей силы. Прибирал да подкармливал. Их кормить-то, чертей мелких, замучаешься по науке, то творог им, то морковку три. Подрастут – вообще только держись. За первые несколько лет ножки у кухонного стола почти начисто съели. Ещё приходилось их будущим хозяевам показывать да расписывать, документы всякие предъявлять, тогда и пришлось имя сложное полностью без запинки выучить и на всякие вопросы уметь отвечать. Первое время такой породы, шарпей, в городе было очень мало, только в моду входила. Это уж потом Михаил Степанович понял, что на собачье племя тоже мода бывает. Первые несколько лет щенки быстро расходились, даже по записи брали. Ещё ни одного кутёнка нет, а они уже, можно сказать, проданы. И дорого продавали! Собака, конечно, очень уж несуразная: морда утюжком тупым, и выражение такое же – тупое, покорное. И попробуй его, пойми, выражение это, за складками. Молоденькая была она и бегала, конечно, играла. Такая была смешная, неуклюжая. А потом бегать перестала, ходила только, морду опустив, глаз не поднимала. Да и гуляли с ней всё по заведённому кругу во дворе. Михаил Степанович даже ругался, что водят, мол, её, как мельничную лошадь, так и с ума сойти не долго. Она и без поводка от маршрута не отступала. Михаил Степанович, когда сам с ней выходил, старался то до рынка, то до школы, а то и до сберкассы добрести. Только она не любила, приходилась её насильно на поводке волочь. Таскал, таскал, потом плюнул – пусть как хочет. А она во дворе привыкла – выйдет и стоит, три шага прошла, присела, потом опять стоит. Думает чего-то. А чего думает, известно – рожать устала. И вид у неё с годами очень стал усталый, потасканный вид, просто тоска брала. Все её плюшевые складочки, которые в юном возрасте были тёмно-рыжего цвета и на ощупь приятные, мягонькие, – облезли и выцвели. Раньше на выставках первые призы брала, красовалась, шкура переливалась как дорогой бархат. А теперь стала какая-то блеклая, морда седая, обросла родинками и шишками. Живот розовый и женские всякие причиндалы повисли. На новой квартире её уже не «женили», тем более что гарнитур купили новый на кухню и диван. Решили, что хватит пока щенков, и так всё, что могли, уже сгрызли и загадили. Да и Динка сама уже не молодуха, восемь лет. Чтобы щенков хороших дорого продать, надо мамашу крепкую. А здоровье не то, и главное, характер испортился. Ну ничегошеньки ей не надо! Голос повысишь – залает сипло, а потом опять – на матрасик ляжет и тоскует. И Михаил Степанович тоже с ней затосковал, хоть волком вой! Хоть из дому беги. Весь день нет никого. Только они, два старика, по квартире новой медленно ходят. Ждут не дождутся, когда кто-нибудь домой придёт. Михаил Степанович часов до десяти утра все дела уже переделал, обед сготовил и пол пропылесосил. В магазин к открытию сбегал. Всё, можно сидеть, как Динка на коврике, только что не выть. Единственное, когда собака оживлялась, это когда Костик приходил. Очень его любила. Смешно и жалко, по-бабьи. Трусила на его звонок к двери, точно знала, что это он. Повизгивала тихонько, будто сдерживается, подпрыгивала, вилась и виляла всем своим шишковатым потёртым телом. Бедная-бедная. Светка уже новую породу присмотрела, ещё дороже, но мелкую. На пике моды, только надо заграницей заказывать. Решили сразу и кобелька, и сучку брать. Решили – и на работу скорей, деньги зарабатывать. А эту куда, старуху? А помирать начнёт? Опять он, Михаил Степанович, будет за ней подтирать и ухаживать, а потом хоронить пойдёт? Тоска, тоска…
Такая навалилась тоска, смертная. То ли старый стал, то ли что… Тут и пришла вдруг мысль о дочери. Как там она? Не проведать ли? Может, помощь нужна? Может, и вовсе к ней? И так он уже представил, что к Оксане переедет, что в дверь звонил, как с делом решённым. А теперь и подавно. Выходило, что по всему должен он с ней жить. Одинокая. Забеременела, вишь, одна. Сколько уж ей, не сорок ли? Нет, вроде, нет ещё. Квартирка – картинка. Маленько мужского уменья приложить – загляденье. И закуток очень кстати. Кухня большая. Подружка Галя сказала, что и комната чуть не двадцать метров, и лоджия есть. Магазины все под боком. Садик детский. Да и зачем садик? Рано не надо отдавать, так перед школой, чтоб привыкла… И подумав о девочке, представил почему-то тоненькую, светленькую, чем-то похожую на Соню. С синими глазами. Остановку свою Михаил Степанович проехал, надо было возвращаться. Дождь пошёл уже не шуточный, кофта промокла, пришлось поторапливаться пешком в обратную сторону. Уже подходя к знакомому повороту, он обнаружил, что пришёл к старому дому. Совсем задумался, замечтался! И оказалось, не зря. Тут у них, на старой квартире, осталась половина сарайки во дворе. Давно бы освободить надо, да за три года всё недосуг. Там и кроватка детская разобранная стоит (две даже), и коляска одинарная, ни разу не пользованная. Хорошая такая, красная, весёлая. Крепкая. За пятнадцать лет ничего, кроме пыли, с ней не случилось, ну, может, ржавчина кой-где завелась, так почистить можно! Это Светкины родственники какие-то по случаю купили да подарили заранее. А у них вот что – двойня получилась. Так за двойной-то коляской потом весь город обегали.
Ключа от сарайки, конечно, у него с собой не было. Михаил Степанович вымок, замерз, но впервые за много последних лет чувствовал себя на большом душевном подъёме, даже счастливым, и более того, счастливым с перспективой…
Утро начинается с мягкого толчка кошачьих лап. Изаура прыгает на кровать, медленно и аккуратно проходит вдоль стены и молча садится в изголовье. Пора, хозяйка. Оксана вставать ненавидит! Вечером у неё нет сил закончить день. Смотрит допоздна разную ерунду по телеку, чай пьёт и просто сидит на кухне без мыслей. А утром нет сил новый день начать. Вчера вроде и легла почти сразу, как гости убрались, а заснула под утро. Всё думала, да или нет. И опять: да или нет? А что делать, если сроки всё равно пропустила, себя только обманывать. И сомнения – это только страх, неуверенность в собственных силах... Оксана потрясла головой на всякий случай, стряхивая ночные переживания. Всё, встали! Здесь, на новой квартире, она больше всего полюбила смотреть в окно. Раньше утром всегда первым делом щёлкала пультом телевизора, что бы ни показывали – пусть бормочет, а теперь – в окошко. Можно лечь грудью на подоконник, потянуться ногами, выгнуть спину, как Изаура. Утро в окне показывали чистое и хрусткое, как отстиранная и висевшая на морозе простыня. Вчерашний дождь замёрз в лужах, цветастые листья клёнов и лип поседели в одночасье, стали одинаково белыми, поседело далеко видное поле, крыши коттеджного посёлка и забор стоянки. Далеко на горизонте ярко, как огнём, горели несколько окон высотного офисного центра – это вставало солнце. Ещё неделя, и по утрам будет темно и тоскливо, надо пережить очередной ноябрь и дотянуть до Нового года. Изаура коротко потёрлась лбом о плечо, повернулась, провела пушистым хвостом по щеке. Молча. Потом отвернулась и сделала вид, что сидит здесь просто так, сама по себе. Мизантропка. На голодный желудок она всегда хмурая, если поднимает глаза, то смотрит укоризненно и сердито. Глаза у неё, как два драгоценных камня, редкого для кошек сине-зелёного цвета морской волны. По коридору к завтраку она идёт не торопясь, не теряя собственного достоинства. Ну, завтрак, а как иначе?
– Вот будет у нас ребёнок, Иза, так и узнаешь, как иначе! Будешь голодная.
Кошка ест молча, подробно и старательно разгрызая каждый комочек сухого корма.
– Ну-ну, давай, не обращай на меня внимания! А подрастёт ребёнок, будет тебя за хвост таскать, как тебе такое понравится?
Кошка, кажется, пожала плечами, но головы не повернула.
Как относиться к тому, что отец объявился, Оксана ещё не решила. Два решения разом – это уж слишком. Вчера она слегка вспылила, прямо скажем, накричала на ни в чём не повинную Галку и на папашу этого. Утро вечера мудренее не стало. «И вообще, – думала Оксана, спеша к той самой остановке, где вчера так удачно успел на маршрутку Михаил Степанович, – почему обязательно надо этого папу приветить и полюбить? Кто сказал, что она ему на шею броситься должна? Ничего не должна. И почему все говорят, что тошнить должно утром? Её не тошнит нисколько…» На старой квартире остановка автобуса была прямо под окнами, но ехать дольше. А теперь – идти минут десять, даже пятнадцать, если не торопясь, а ехать быстрее – пять остановок. При горячем желании можно пешком дойти. Лаборатория в больнице на третьем этаже в переходе между корпусами. Направо пойдёшь – в хирургию попадёшь, налево – в терапию. Этажом ниже две реанимации, туда ходит свой лифт. Всё удобно, под рукой. Просторный кабинет биохимии из трёх смежных помещений Оксана делит ещё с двумя лаборантами – Галкой и Ниной Кондратьевной и врачом Еленой Давыдовной, она же – заместитель заведующей. Оксана – старший лаборант. Отвечает за график дежурств. Обычно это заключается в том, что все возможные смены она ставит себе. А теперь как? Беременные небось не дежурят столько? Надо признаваться и как-то перестраивать весь график. Катастрофа. Заведующая так и скажет – катастрофа. Нина Кондратьевна – пенсионерка, давно не дежурит, каждый год всё грозится уйти, в отпуске по два месяца с внуками на даче живёт. Галку муж раз в две недели со скандалом отпускает, хоть разводись опять. Из других кабинетов девочки тоже, у кого дети маленькие, у кого чего. Больше положенной ставки никто не берёт. Надо что-то придумывать. Только что? Оксана как всегда пришла самая первая, переоделась и разложила на столе разлинованный лист. Срок четырнадцать недель, живот не торчит, а пуговица на рабочих брюках застегнулась еле-еле. Что она дальше будет носить, откуда возьмёт? Мысли уходят от графика далеко-далеко, никак не сосредоточиться. В мыслях полный раздрай, а вот стол Оксанин самый аккуратный. Всё на местах, рассортировано и разложено: бланки, штативы, журналы. В ящиках идеальный порядок. Столешницу она сама лично в прошлом году два раза покрасила белой краской и тумбочку со всех сторон. У них вообще вся комната бело-голубая, светлая и уютная. Трубы над раковиной местами порыжели от ржавчины, надо бы тоже подмазать. К крану приделан кусок прозрачного шланга цвета Изауриных глаз. Всё здесь привычное и своё. Оксана встала и прошлась по комнате. На сколько ей придётся уйти? На два года как минимум, а если в ясли не попадут? Несмотря на отсутствие ремонта и сиротскую обстановку, в больнице Оксане всё милей, чем в той частной лаборатории, куда она ходит по субботам. Вот старый анализатор, вот новый. Сломанная центрифуга и рабочая. Галкин стол – под стеклом Серёжкина фотография «Первый раз в первый класс», а у Елены Давыдовны фотография кота. Вешалка, вытяжной шкаф и шкаф обычный, набитый всякой всячиной, нижняя дверка закрывается на гвоздик. Стол под компьютер, можно сказать, стащили из учебной аудитории, и ничего, стоит. «Это всё, что есть у меня, – подумала Оксана, – вот эта комната, люди, которые здесь работают, Галка. Что там ещё будет, непонятно. Но это потерять нельзя». Защипало в носу, захотелось плакать, плакать… Сейчас все придут, а она рыдает над графиком.
Оксана взяла лейку из-под раковины и на всякий случай занялась цветами, к двери спиной. Подоконник облупился, зато растения шикарные, все цветут. У Елены Давыдовны сортовые фиалки в одинаковых горшочках, раскидистый декабрист, орхидея – подарок реанимации на Восьмое марта. За цветами виден внутренний двор хирургического корпуса, угол больничной кухни, трансформаторную будку на повороте в поликлинику и деревянный синий забор. Раньше за этим забором виднелись обшарпанные крыши «народной стройки». Теперь на их месте возвели четырёхэтажный элитный дом с лоджиями во всю стену и закруглёнными башенками. Каково им, бедным, целыми днями упираться взглядом в нашу унылую больничную изнанку? Оксана решила, что это дань новой привычке – в любом помещении смотреть теперь в окно. И вообще, вид из окна влияет на психику, это доказанный научный факт. Что было на старой квартире со всех сторон? Липа, липа и берёза, площадка с мусорными баками. Летом темно от листьев, поздней осенью грустно от голых веток. С такими картинками получается психология норного жителя, крота. Или птицы из дупла. Хочется законопатиться, утеплиться, натаскать слоёв побольше, как на мамином диване, накрыться с головой и сидеть. А теперь можно на детишек смотреть, как они с горки съезжают или на качелях раскачиваются. Или просто вдаль смотреть, в перспективу. Может быть, даже окно открыть и дышать специально глубоко. И пусть будет прохладно. Ничего, наконец-то не заклеивать на зиму, тем более что окна здесь пластиковые, нечего клеить.
Давно когда-то, за год или два до маминой смерти, они были вместе в Крыму дикарями. Маме порекомендовали одну хозяйку в Орджоникидзе. И хорошо съездили тогда. Хозяйка действительно замечательная женщина, Дворик чистенький, маленький, над ним шапкой виноград и абрикосовое дерево, глухой забор. Рядом такие же домики и сарайчики прилеплены. Везде живут, как в муравейнике, копошатся. А потом выйдешь с этой улочки извилистой, узкой, вывернешь на пляж – как будто крышку люка откроешь. Оксане тогда казалось, что она мимо открыток ходит. Не верилось, что всё здесь настоящее – море, камни, горы. Перед самым возвращением они с соседями по двору поехали в какую-то деревню за дешёвыми персиками, домой везти. Добирались на сумасшедшем автобусе, гнал, как в последний раз. В горку, с горки. Пыль, духота, приехали наконец, выгрузились и ахнули. Деревенька располагалась в горной чаше, одна часть которой была зелёная, поросшая лесом (оказалось потом, что это персиковые сады), а другая часть состояла из огромных каменных глыб, хаотично наваленных одна на другую, как будто хулиганил великан. Играл в кубики и не убрал за собой. У автобусной остановки росло черешневое дерево, на котором ещё оставались ягоды, и корявый разлапистый грецкий орех. К ореху был привязан ослик с бархатными ушами-локаторами и грустнейшими карими глазами. Видеть это всё наяву казалось непостижимым. Оксане не верилось, что здесь могут жить обычные люди, реальные деревенские жители. Какими они должны быть, если каждый день, проснувшись, могут увидеть эти глыбы древнего камня, утёсы, синейшее небо, зелёный склон, орех и ослика с глазами, полными человеческой тоски? Как отличаться от них должен какой-нибудь средний крестьянин их средней полосы, который утром видит стог сена, бурую тучу над головой и бурое поле до самой тучи? Или унылые ветки липы с третьего этажа? Вид из окна, безусловно, всё меняет.
Вот на лоджии элитного дома открылось стеклянная створка, и полная женщина в белой футболке стала трясти половичок. Значит, восемь. Она каждый день так выходит и трясёт. Оксана давно про себя решила, что это горничная, не хозяйка квартиры. У неё, наверное, в это время начинается рабочий день. Пункт первый в нём – половичок. Даже интересно, что именно один. Может быть, другие ковры слишком большие, и их надо чистить пылесосом? Оксана, ещё учась в школе, могла бы работать горничной при любых требованиях. Мамина выучка. Все уборочные навыки доведены до автоматизма. Оттереть, отскрести, отчистить. Пройтись мокрой тряпкой, потом сухой, потом полировкой. Рамы с нашатырём, краны с уксусом. Лестничную площадку с хлоркой. Окна раз в месяц, летом – раз в неделю. Мыльной водой, чистой водой, насухо, газетой до блеска. Пока не сведёт руки, чтобы не было разводов. Стеклоочистителям мама не доверяла. Пол с порошком, плинтусы в коридоре – щёткой. Кафель губкой, дно сковородки – железной мочалкой, эмалированный поддон плиты на ночь засыпать кальцинированной содой. Бельё крахмалить, полотенца кипятить. Гладить с двух сторон и складывать стопкой. Полоскать в трёх водах. После каждой еды клеёнку вымыть до блеска и расстелить скатерть. Сверху плетёную салфетку и вазу с искусственными фруктами. Если через полчаса захочется чая – всё убрать до клеенки в обратном порядке. После маминой смерти Оксана первым делом убрала скатерть, потом перестала крахмалить простыни, а окна не мыла года два. Отдыхала. Она никогда не сопротивлялась маминой патологической аккуратности и педантичной чистоплотности. Не возражала и выполняла всё вполне добросовестно. И продолжала бы дальше, просто тогда, сразу, не было сил совершать действия слишком мамины. И даже только мамины. Вот она, эта пресловутая кухонная скатерть с вышивкой по углам, вот она, банка с крахмалом, мерная рюмочка внутри. Так тяжело было этим пользоваться. Всеми тряпочками, сложенными в идеальном порядке в шкафчике за унитазом. Каждая тряпочка – для своей цели. Сода и чистящий порошок «Санитарный», единственный, так и быть, признанный для уборки. Щётки отдельно. Пятилитровая кастрюля для кипячения под столом в кухне. Первые месяцы Оксана просто сидела и смотрела, как копится пыль по углам, пылятся полки, обрастают белёсым налётом краны. И времени было так много, так долго оно тянулось между возвращением с работы и сном, что казалось, каждый час удивительным образом удвоился или даже утроился. Конечно, потом пришла Мария Семённа и походя бросила своё роковое: «Ну ты чё, запускашь квартиру-то потихоньку?» Вывела из спячки. Но Оксана за это время поняла, что вся эта мамина подробная чистоплотность – не что иное, как способ провести время. Заполнить дни, придумать себе дела, чтобы не чувствовать пустоты. Метод борьбы с одиночеством. Оксана тогда решила, что сама она так не будет никогда и ни за что. Мама всё-таки была норный житель, или птица из дупла. Она не видела ослика и каменные отвалы, она просто покупала персики, торговалась и прикидывала, как их упаковывать и везти. Только через десять лет Оксане удалось вылезти из той норы, освободиться от многослойной шелухи гнезда и вдохнуть полной грудью.
В коридоре затопали, дверь распахнулась. Рабочий день по-настоящему начался. Вошла как всегда утром радостная и сияющая Елена Давыдовна и как всегда мрачная Нина Кондратьевна. Слегка припозднилась Галка, вбежала помятая, но весёлая, с ворохом лабораторных журналов, и тут же их на стол грохнула. Зубами у неё было зажато восхитительно пахнущее красно-полосатое яблоко с живыми листиками на черенке. «Иж нашего шада», – весело прошамкала она и ещё одно такое яблоко вынула из кармана халата для Оксаны. Подруга.
– Ты как себя чувствуешь? – Общий обед они пропустили, и остались теперь наконец-то одни в лаборантской.
– Да я-то что? Это ты. После вчерашнего.
– Господи, это с пива-то? Ерунда. Вадимка только руга-ался… Я пришла, он Серёгу без ужина уложил, прикинь? И даже ему простынь не дал, хотя знает, где бельё-то лежит. И Серёга у меня прям на матрасе заснул, на голом.
– А куда бельё-то делось, Галь?
– Так я постирала утром, а новое не постелила…
– Ну и ты ему что? Сказала что-нибудь?
– Я-то сказала, а он в ответ мне тоже. Я, говорю, у Оксанки отец родной объявился, не могла же я вот так просто взять и уйти, а он мне… Ладно, – она махнула рукой.
Понятно, что значит это «ладно». Галка такая жалкая, как нахохленная птица, действительно. В коротких чёрных как смоль волосах угадывается русый пробор. Лицо с чуть припухшими веками и круглыми щеками, такое детское, и вся фигурка субтильная, вертлявая – девчачья. А присмотришься – морщинки, горестные складки возле крыльев носа, кисти рук в ручейках вен. Яркий маникюр, это она обожает, но на больших пальцах ногти обкусаны. Жалко Галку.
– Галь, ты бы его как-нибудь, это, ну... Серёжка-то в чём виноват?
– А как, кстати, действительно, ты с отцом-то решила? Он мне телефон свой оставил вчера. Ну, для тебя, конечно, а я ему твой дала. Ты чего думаешь? – понятно, Галка о себе говорить уже не хочет. Что там говорить, всё сказано уже.
– Не надо мне телефон его, Галь. Пусть подавится. На что он мне? Ещё мне папы не хватало! Он алкоголик, небось. Инвалид. И вообще, дурак какой-то. Приперся….
– Почему дурак?
– Нипочему. А ты чего его защищаешь?
– А что, нормальный мужик. Родная кровь. У тебя что, куча родственников, кроме него?
– Раз он такой замечательный и ты так чудесно с ним вчера время проводила, отлично познакомилась, так и забирай его себе! – Хорошо хоть дверь в коридор была закрыта, а то обе они уже кричали друг на друга.
– А мне он зачем? Мне твоего добра не надо! У меня свой папаша есть. Если от водки не околел, то жив где-то!
– И ты сама, Галь, зачем выпиваешь, а? Галь, ведь каждые выходные! – это вырвалось, конечно. Оксана нисколько не собиралась об этом говорить и вообще – поучать. Ляпнула и почувствовала, что сейчас расплачется. Вот дура!
– А ты ребёнка оставишь или как? – не снижая тона, выкрикнула Галя.
– Да! Представь себе!
И добавила тише уже:
– У меня срок четырнадцать недель, поздно решать.
Помолчала.
– И нечего решать было, это так я…
Галка подошла, обняла, уткнулась шмыгающим носом куда-то подмышку. Вот так всю дорогу они: крупная высокая Оксана и маленькая Галка. С училища.
– Только ты давай девочку, ладно? – дёргала носом Галка. – Невесту. Хорошо?
– Хорошо…
Таких вот шмыгающих в обнимку их застала Елена Давыдовна. Оксана окончательно расплакалась и всё, конечно, рассказала. Не выдержала. Остаток рабочего дня пришлось-таки посвятить графику.
Папаша, Оксана и не сомневалась, не преминул позвонить. И раз, и два. Надо бы повидаться, доча, дорогая, давай встречаться и общаться. Ещё не хватало! На третий раз она с ним немного поговорила, потому что не было сил сопротивляться. Как, мол, дела. Пока не родила. Голова была совершенно другим забита. Оксана позвонила, наконец, в женскую консультацию и записалась на приём. Суровая женщина на том конце провода сначала отругала на чём свет стоит, поздно, мол, аборт в таком сроке, да и на учёт не вовремя, и где была, и чем думала, и так далее. Довела до слёз. Когда Оксана совершенно перестала оправдываться, а только молча всхлипывала, регистраторша слегка смягчилась и предложила кроме приёма записать сразу на и анализы, и на УЗИ, потому что уже пора. А когда Оксана, всё ещё шмыгая, призналась, что работает в больнице и кровь будет сдавать там, тётка совсем растрогалась и пообещала так подобрать время, что УЗИ совпадёт с приёмом врача. И вот в следующий понедельник Оксана по десятому разу пересчитала и перебрала все свои анализы, кстати, вполне нормальные, отпросилась с работы пораньше и поехала в консультацию. Фамилия доктора была Ускова. Их с Галкой третья подруга Татьяна тоже была по мужу Ускова. И свекровь у неё вроде врач, только какой специальности? Пока Оксана ехала в консультацию, совсем уверилась, что в кабинете будет её ждать именно Танюхина свекровь, и пыталась теперь вспомнить, как она выглядит. В очереди на приём сидели три сильно беременные, совсем молодые девчонки. Первая белобрысая с косой, вторая с распущенными тёмными волосами, в специальном джинсовом комбинезоне, красивая. Третья – нарядная, сильно накрашенная блондинка. Все они были такие хорошенькие, изящные, с аккуратненькими круглыми животиками, выставленными напоказ! Оксане сразу захотелось такой же. Она ни за что не стала бы его прятать за балахоны и широкие платья. Она надела бы такую же водолазку в обтяжку и узкие брючки со вставкой спереди. И ходила бы вразвалочку, выпятив пузо. Вот, смотрите! Если бы она была такая же юная и красивая. Четвёртой на лавке сидела пожилая тощая женщина с хмурым лицом. Оксана тяжело опустилась на стул у противоположной стены. Человек-гора. Сейчас особенно она чувствовала себя большой и толстой. Крупная голова, волосы густой шапкой. С детства была проблема купить головной убор впору. Большие руки на широких коленях. «Ну и пусть, – подумала Оксана, – пусть я в два раза старше, да. Толстая, глупая, старая тётка. Ну и что, всё равно у меня тоже будет ребёнок, не хуже, чем у них…» Тут в коридор из кабинета выкатилась молодая круглая бабёнка в тугом белом костюме. Черноволосая, густочернобровая и усатая. Доктор Ускова.
– Ну, девушки, кто тут у нас по плану?
«Девушки» разом вскочили, как по команде. По плану были все, оказывается, даже Оксана, которая сразу заволновалась, что её нет в каком-нибудь важном списке. Но вне списка оказалась пожилая.
– Жди, Карпова, – предупредила её врач, – как приму беременных, так с тобой.
– Ты тоже беременная? – повернулась она к Оксане.
– Да-да, – засуетилась та. И уже увереннее добавила: – да, беременная, на учёт вставать.
– Ну вот, – легко согласилась Ускова, – а ты жди, Карпова, или записывайся.
Таким образом, Оксана переместилась на четвёртую позицию и очень скоро попала в кабинет. Все манипуляции оказались не такими уж страшными. Круглая Ускова оживлённо обсуждала что-то с медсестрой, сидящей за соседнем столом, громко смеялась и вообще казалась человеком очень жизнерадостным. Оксану она называла «моя». «Давай, моя, раздевайся. Давай, моя, ложись». Раз-раз, через пятнадцать минут осмотры-расспросы закончились, анализы были подклеены в карточку, и, потыкав ручкой в специальный календарь, врач написала крупно на титульном листе срок родов: 12 апреля. «День космонавтики», – машинально отметила Оксана. На прощание Ускова посоветовала колготки не надевать, потому что в ультразвуковом кабинете всё равно снимать придётся. В дверях с Оксаной столкнулась торопливая Карпова, спешащая попасть к врачу, пока не набежал ещё народ.
Больше всего Оксана переживала за свои анкетные данные, возраст, отсутствие мужа и вообще отсутствие чего-либо. Всё впервые. Но доктор Ускова вообще отнеслась к этому равнодушно: «Моя, замужем? Нет? А отец ребёночка к нам сюда будет приходить, кровь сдавать? Нет? Моя, аборты были?..» Никого ничего уже не волновало, не прошлый век. Оксана подумала о маме. В гробу, наверное, переворачивается. Мама мечтала, как Оксана выйдет замуж. Складывала приданое – пододеяльники с вышивкой, немецкий домашний халат, льняные полотенца для кухни, набор столовых приборов в подбитой бархатом коробке, хрустальное блюдо для торта. Да. Мама была строгих правил, профсоюзный деятель и коммунист. Правильная мама. Бедная мама… Галку, например, не любила. «Разбитная девочка. Ты посмотри, как она себя ведёт, как говорит. Нет, Оксана, близко с ней не стоит дружить, вот Танечка…» Танечка тоже на самом деле была очень даже свободного поведения. На их с Галкой фоне Оксана была просто монашкой. Наверное, все проблемы с её редкими и кратковременными мужиками происходили оттого, что Оксана прямо из монашек шагнула в ногу с подругами. Если бы мама знала хотя бы половину…
А ведь этот будущий ребёнок, несмотря ни на что, появится именно благодаря маме. Благодаря её кошке Изауре, против которой когда-то Оксана возражала. Прости, Изаура! Оксана хотела кошку породистую, голубых кровей. Такая была у одной медсестры на работе. Оксана случайно пришла со своими пробирками в тот момент, когда хозяйка с гордостью демонстрировала фотографии. Длинноногая, изящная, с узкой высокомерной мордой, кошка была похожа на египетскую статуэтку. Похоже, ей нравилось позировать. Котята стоили дорого, но поскольку вопрос о кошке в доме с мамой уже был решён, Оксана размышляла, где бы занять, пока всех не разобрали. Пока думала, мама сама притащила с работы котёнка. Оказалось, обещала сослуживице. Простая из простых: белая грудка, полосатая спина. Таких пруд пруди. Ну не тащить же обратно! И имя мама придумала дурацкое, но упёрлась. Изаура, и точка. И вот эта самая кошка спустя годы захандрила. Прямо после Оксаниного переезда. Плохо ела, утром брезгливо нюхала с детства уважаемую кильку, а потом с отвращением зарывала лапами миску. Ходила медленно и спала не на любимом табурете, а под кроватью. Потом у неё стала облезать морда, шерсть выпадала крупными клочьями и лежала по всему полу. Оксана испугалась, в очередной раз лихорадочно сосчитала кошачьи годы и поволокла её в ветлечебницу. Аллергия, что ли, на что-нибудь, или отравилась? Если новая квартира должна была стать причиной кошачьей гибели, то зачем она вообще? Всё, что осталось от мамы, недовольно урчало в старой спортивной сумке. Ветеринарка удачно обнаружилась рядом, минут десять от остановки вглубь микрорайона. А кошка-старушка оказалась тяжеленная, еле дотащила. Посмотришь – пушинка пушинкой, прыгает и ходит бесшумно, а в сумке как кирпич. Ничего серьёзного у неё не обнаружили, ушной клещ, экзема и старость. Две немногословные барышни ловко спеленали Изауру в плотную простынку, оставив только гневную оскаленную морду. Она плевалась и шипела, рычала хриплым басом, сверкала глазами и напрягала все четыре лапы внутри кокона. Барышни-ветеринарши на это особого внимания не обращали, мастерски обработали оба уха, повыщиповали клочками вылезающую шерсть вокруг, намазали прозрачной жидкостью, а напоследок ещё зелёнкой. Кошка при этом, клацая зубами, пыталась ухватить пастью пинцет с ваткой. Напоследок её грубо развернули, усадили, совершенно ошалевшую, на стол, дунули в нос и вкололи в пушистую попу укол.
«Сами сможете колоть и обрабатывать?» Конечно, Оксана не могла. Кошка с фантастической голой тёмно-зелёной мордой смотрела угрюмо и мрачно, но когти не выпускала и бежать не пыталась. Представить, что дома её можно будет так унизить, было невероятно. Выражением лица она напоминала маму. В тот день, который Оксане не забыть, мама снимала бельё на балконе и что-то выговаривала насчёт простыней Оксане. Что-то белое вроде она повесила близко к бортику и испачкала, надо перестирывать, сколько можно говорить об этом, надо следить, как вешаешь, зачем тогда стирать, стараться, надо просто приложить усилие, а не думать в этот момент о другом… Говорила, говорила. Оксана мыла пол в коридоре и все усилия прилагала к тому, чтобы не ответить. Наконец, сердитая проповедь прервалась, звякнул таз и воцарилась тишина. Видимо, мама складывала простыни и пододеяльники перед глажкой. На гладильной доске всё тоже должно было лежать идеальной стопкой. Оксана спокойно домыла пол, вылила и ополоснула ведро, повесила тряпку. Мама сидела на диване, навалившись грудью на собственные колени, чёрно-фиолетовые руки были протянуты к стоящему на полу тазу, такое же тёмно-синее страшное лицо склонилось над лежащей сверху идеально белой наволочкой с кружевными прошвами. Остановившиеся мёртвые глаза смотрели сердито, брови были нахмурены, и все черты искажены гневом. Был май. Тихий и по-летнему тёплый городской вечер. В распахнутой балконной двери полоскались занавески, пахло свежестью и сиренью, на чистом гладко крашеном полу квадратами лежало закатное солнце. Мама умерла. И первая мысль, которая в тот момент пришла Оксане в голову, была о белье. «Если бы я знала, что так будет, никогда бы не повесила белое рядом с перильцами, чтобы мама не рассердилась…»
– Бокарёва! Бокарёва есть на исследование?
Перед кабинетом УЗИ тоже ждали несколько женщин, но очереди здесь не было, вызывала медсестра по списку.
– Ой, да, я!
Средних лет женщина в очках и с огромными серьгами из бирюзы, видимо, врач, сидела спиной к двери и двумя пальцами сосредоточенно что-то выстукивала на клавиатуре компьютера. Везде было темно, только на столе горела настольная лампа и мигал огоньками ультразвуковой прибор, похожий на космический корабль.
«Сейчас я посмотрю на своего ребёнка, – подумала Оксана, – вот сейчас».
– Тряпку взяла? – спиной спросила врач.
– Что?
– Пелёнку, говорю, взяла?
– А? Да.
– Легла?
Оксана быстренько улеглась на топчан.
– Юбку и трусы, – также спиной скомандовала врач.
– Что?
Врач повернулась и посмотрела на Оксану поверх маленьких прямо-угольных очков. Мол, кто тут такой непонятливый?
– Фамилия?
– Бокарёва, – поспешно назвалась Оксана, лихорадочно стягивая юбку через ноги.
– Ну?
Геля было слишком много, он попал на свитер, датчик был холодный и противный, зато он был как окошко в живот. Можно было посмотреть на экране, кто там внутри. Экран докторша повернула к себе и на робкую Оксанину просьбу просто промолчала. Несколько раз она нахмурилась, покашляла и что-то несколько раз перемерила и пересчитала.
– Ну что там? Всё нормально?
– Угу. У тебя дома-то кто?
– Как понять кто? – Оксана приподнялась на топчане. – Никого…
Докторша опять повернулась и удостоила её ещё одним скучающим взглядом поверх очков.
– Первый, что ли? – и, заглянув в карточку, вздохнула. – Пол ребёнка говорить?
– А что, уже видно?
– Девочка.
Консультация в этом районе располагалась очень удобно. От работы одна остановка, прямой автобус до дома. Кра-со-та. «Елена? – думала Оксана. – Алёнка. Галя, нет, не Галя, конечно. И не Вера, нет. Даша, Оля, Екатерина, Света. Света – дочка Анатолий Палыча».
Анатолий Павлович – владелец зоомагазина и ветполиклиники, в которой лечили Изауру. Сам в прошлом ветеринарный врач, а теперь у него такой бизнес. Магазинов даже целая сеть. Ему пятьдесят пять лет, три семьи с детьми, мама – садовод. В самой последней семье доченьке Светочке восемь лет, жена младше на десять лет, красивая. Оксана видела фотографию у него в бумажнике. Да он и не скрывал от Оксаны. «Погорю я на вас, на бабах», – и улыбался. Весёлый такой, всё время её смешил. Он постоянно в клинике вертелся, то с лекарствами, то писал чего-то, то в операционной помогал. А Оксана ждала кошку с обработки, сидела в коридоре на стуле. Хохотали до слёз, и он сам же над теми анекдотами, которые рассказывал. Оксана от смеха не в состоянии была даже пококетничать. Изауру Анатолий Палыч называл «мадам», предложил подвезти как-то раз. Поскольку кошка была тяжёлая, Оксана легко согласилась. Он был такой забавный, щекотал её усами, но одновременно нежный, трогательный. Невысокого роста, плотный, голова седая. Очки в тонкой золотой оправе. Снимет – заводской работяга, наденет – профессор. Дома два кота, а у мамы собака такса. Все жёны животных не очень любили, зачем же замуж за ветеринара выходили? Он Оксану по голове всегда гладил на прощание. Добрый. «Ага, добряк, – комментировала Галка, – вон сколько добра наделал!» Ну и что! Разве она много хотела? Замуж, там, вместе жить и так далее? Мужчину в доме? Хотела когда-то, чтобы был отец, давно. Не быть одной. Да она и не одна теперь. Ну вот, сбылись мечты…
Он не был рад, но и не был против. «Боже мой, Оксана! Я понимаю, как это для тебя… Я не могу тебя заставить, даже попросить… Я много не смогу тебе помогать, ты знаешь. Я… поверь, если бы не Светка…»
«Настя? Все теперь Насти. Татьяна, Полина, Женя. Валерия. Варвара. Варя, Варенька». В маршрутке она выпятила живот, которого ещё и в помине нет, но девочка с портфелем уступила ей место. Видимо, здесь, на этой остановке, всегда садятся беременные из консультации.
Недели через две папашка опять позвонил. Привет-привет. Как самочувствие. Вот соскучился. Это он-то? Не успел повидаться, уже соскучился. Смешно! Была суббота, утро, накануне выпал первый снег. Он сразу растаял, но выпал же! Утро субботы всегда поднимало у Оксаны настроение. Прошло по крайней мере пять лет после маминой смерти, пока Оксана не поняла, что по субботам она может не убираться так, как раньше. Плинтусы – щёткой, пол – сначала мыльной водой, потом смыть… И главное, что этим нельзя уже обидеть мать. И можно даже вообще не убираться, а просто смотреть телевизор. Болтать по телефону. Бедный папа, тоже один, что ей, трудно с ним поговорить?
– А у меня дочка будет!
– Да? Ой, как здорово! А то у меня мальчишки одни! Внучка, вот радость-то!
– Какие мальчишки…
И трубку положила. Да. Бедненький папочка, совсем один.
– Яу! Вя-у! – сказала Изаура. Давай завтракать. Морда у неё после болезни обросла новой шерстью. Седой. Совсем старушенция. Зато после ветеринарных манипуляций она слегка присмирела. Даже взгляд подобрел чуть-чуть. Видимо, теперь она впервые почувствовала силу Человека, который может, если что, запеленать в вонючую тряпку, дающую полную власть. И когти не помогут.
– То-то, старуха моя, рыбку ещё варить надо. Сиди, жди.
Изаура аккуратно села посреди коридора, обернулась хвостом и зевнула во всю пасть, обнажив внушительные жёлтые клыки. Левый верхний сломан, ещё в детстве.
– Сейчас, сейчас.
Килька закипала медленно и жутко воняла. Кажется, раньше у неё не было такого противного запаха. На детской площадке в окне было по-субботнему многолюдно. Куча малышей с визгом носилась вокруг горок и лесенок. Два папы сосредоточенно курили у входа, пришёл и папа двойняшек из соседнего подъезда, они ещё плохо ходили сами, поэтому родители водили их на двух поводках-шлейках. По случаю похолодания близнецы были одеты в тёплые комбинезончики – синий и коричневый. «Значит, мальчики», – подумала Оксана. А девочки – вон, почти все в розовом. Одна такая красотка лет трёх в малиновом расклешённом пальтишке забралась на самую верхушку горки и прыгала там. Полная пожилая женщина в норковом полушубке подпрыгивала внизу, волновалась. А вон та, постарше, в жёлтой курточке, из-под шерстяного берета с двух сторон выглядывали крупные многоярусные банты-розы. У Оксаны были в школе такие. Мама делала сама. Теперь что – любой можно купить уже готовый, а тогда нужно было найти в галантерее подходящую ленту и её особым образом насборить. В начальной школе у Оксаны были косы баранками с двух сторон, ежедневно туго заплетённые атласными коричневыми лентами. И сшитый мамой, не покупной скучный, а крылатый, из блестящего искусственного шелка чёрный фартук. А белый с бантом на спине и отделкой из кружев – батистовый. Воротнички с манжетами на форменное платье надо было перешивать дважды в неделю. Ленты тоже стирать и гладить тёплым утюгом через бумагу. А что если они бы переехали сюда с мамой? И с папой? Невероятно… Девочку с бантами на качелях катал дедушка. Она сидела на одном конце цветной доски, болтая ногами, и вопила от восторга, а дед нажимал на другой конец, поднимая малышку вверх, потом, придерживая, отпускал и в конце совсем отпускал руку. Девчушка плюхалась о землю сиденьем доски, и, видимо, этот самый последний и самый рискованный момент и приводил их обоих в такой восторг.
– Яу? – уточнила Изаура, вспрыгивая на подоконник.
«Мама ни за что бы не переехала», – думала Оксана, сливая килечную воду в раковину.
– Сейчас, сейчас, дорогая, остынет твой завтрак.
Мама даже представить себе не могла, что ту самую квартиру, которую она считала главной ценностью, по метражу, по расположению и по престижности, можно на что-то там поменять. Десять-пятнадцать лет назад здесь, в новом районе, были выселки. А теперь – мечта. Вон, самый распрестижный коттеджный посёлок построился. Полчаса – и в центре. Куча транспорта ходит. Дома как грибы растут. Старая квартира была выменена мамой на какие-то комнаты. «Сталинка» – три с половиной метра потолок, балкон, удачный третий этаж, крыша не будет течь, в подъезде лестница с чугунными перилами. У Оксаны всегда была своя комната, вторая, с балконом – мамина. Уютный двор, отгороженный от соседнего двумя рядами двухэтажных деревянных сараев. Сгорели все, конечно, сараи эти, ещё при маме. Осталось только несколько кирпичных гаражей. Идея с переездом родилась в предприимчивой голове Марьи Семённы. Её дочь с мужем и сыном много лет жили со свекровью в маленькой двухкомнатной квартире. Жизнь эта, как Оксана поняла из бурных излияний соседки, была совершенно невыносима. Молодые, затянув пояса, построили однокомнатную «хорошу нову» квартиру, вот эту. Им бы и переехать, но случился нежданный, негаданный форс-мажор. Родился ещё один ребёнок. Во-первых, как теперь уместиться в одной комнате, во-вторых, кто помогать будет? Свекровь то ли больная, то ли просто отношения плохие, Оксана не поняла. Поняла, что с ребёнком надо нянчиться, дочь отпускать на работу. Каждый день ездить с неудобной пересадкой час туда, час обратно. «А огород?» – риторически и истерически вопрошала Мария Семённа. Здесь-то огород и рынок-кормилец от дома были в одной остановке троллейбуса. И вот теперь перед Семённой стояла нешуточная задача: соединить козла, капусту и волка, то есть внука, рынок и огород.
Решение пришло в виде Оксаниной квартиры. Соседней! Как удобно. Не надо ездить, время тратить. Все рядом, к тому же комнат две, ремонт Веркин собственноручный, хоть и двадцатилетней давности, но добротный, и квартирка содержалась чисто – загляденье! Окна во двор. Кухня семь, унитаз чешский. Плитка. Линолеум постели (зять – на все руки мастер) и живи. Радуйся. Счастью препятствовала только Оксана, которая отказалась наотрез.
Как было уехать отсюда? Здесь везде ещё жила мама, и забрать её не представлялось возможным. Дом, созданный руками мамы. Свитое гнездо. Всё, что было у Оксаны – самое ценное. Рядышком – Галка, рукой подать. Универсам. Да что там говорить! Каждый человек в подъезде с детства знаком. Никто не менялся. Стены как прозрачные, всё слышно. Разговоры, ссоры, телевизоры, пианино из соседнего подъезда. На летом бабушки выползают на балконы, из распахнутых окон пахнет борщом и жареной картошкой. Сосед дядя Петя с четвёртого этажа чистит на лестнице ботинки. Другой сосед, напротив, выходит за газетой. Иллюзия семьи. Муравейник. А там, знает Оксана, – каменные джунгли! Татьяна к мужу переехала в спальный район. Все чужие. Двор – стадион. На лестничной площадке курят и выпивают совершенно чужие подростки. Нет, нет и нет!
Марья Семённа ввела осадное положение. Обложила со всех сторон – не продохнуть. По полчаса простаивала на лестничной площадке с орущим внуком в коляске. Ребёнок якобы страшно замучен ездой в транспорте. И якобы без этой езды никак теперь не обойтись. Сама она никак не выглядела измученной, наоборот, полной сил для борьбы. Вечером трезвонила в дверь. Подтянутая, энергичная, в леопардовых бриджах и ядовито-жёлтой футболке. Приходила и усаживалась плотно, улыбаясь золотозубой улыбкой. «Для разговору».
– Ну и чё, отдыхашь? А там, знашь, как будешь отдыхать? О как! Лоджа – три метра. Хошь пляши, хошь – телевизер гляди. И застеклёна уже, понимашь?
– А мне лоджия не нужна, мне балкон нужен, – в отчаянии капризничала Оксана.
– Ну и чё? Створку-ту откроешь, и всё. Тебе и балкон.
Мария Семённа уговаривала, а сама рукой уже по-хозяйски поглаживала косяки, оклеенные лично мамой. И ногой пробовала плинтус на прочность. И случайно просилась в туалет, как будто не дотерпеть, а на самом деле – проверить кафель. Соседкина дочка, которую Оксана в детстве частенько забирала из садика, теперь при встрече в подъезде не здоровалась.
– Там это, дом рядом военный. Офицеров поселяли. Познакомишься хоть, может, с кем, замуж выйдешь. А то чё здесь сидеть-то? Да ты хоть съезди туда!
Оксана продержалась месяц. Она понимала, что если сейчас уйдёт в глухую оборону и упрётся, всё равно жизни здесь уже никакой не будет. Семённа приведёт всю дочкину семью, и они встанут табором под дверью, пока она не сдастся.
Галя и Татьяна почему-то были единогласно «за». «Вырвешься наконец-то! А то так всю жизнь и просидишь с тётками и бабками. Я же знаю! У нас такой же базар-вокзал! И у Вадимки – уже примелькалась. Соседка к нам покурить ходит, ей муж запрещает. Прётся, как к себе. А Вадимка не против. Я делами занимаюсь, а они сидят, дымят. Я, говорит, её с детства знаю, не подумай чего…» – Галка как обычно переключилась с Оксаниных проблем на свои. Татьяна поддакивала. «Глотнёшь свободной самостоятельной жизни!» Она любили так, с пафосом, как Ленин на броневике. Никогда Оксана не рассматривала свою жизнь как заточение. Глупость какая! А они обе хором: «Да ты съезди, посмотри!» И Галка просто приплясывала в нетерпении – сейчас же собираться и ехать всем вместе. «А платить-то, девчонки, за новостройку…» Думала, думала. И тут её повысили до старшего лаборанта с улучшением зарплаты, потому что Нина Кондратьевна в очередной раз серьёзно засобиралась на пенсию. Всё шло в масть, и Оксана поехала смотреть. Посмотрела и переехала. Наверное, сыграло роль, что тогда был май. Всё проснулось и расцвело, и Оксана тоже захотела расцвести. Вид из окна – это раз. Гулкая пустая кухня действительно была огромной. Очень светлая комната, гладкие обои в полоску. Светло-серый линолеум. Муниципальный ремонт. В подъезде не пахло ни супом, ни кошками, а пахло дорогой парфюмерией. В лифте было приделано зеркало. Дому был год от роду, и в каждой квартире шёл ремонт – стучали, сверлили и колотили с утра и до вечера. Это было даже весело.
Перед грузчиками, втащившими на седьмой этаж её узлы, тазы и коробки, Оксана выпустила Изауру, как положено по примете. Кошка недовольно встряхнулась после неудобной сумки. Посидела. Потом изобразила бурную деятельность – почесала за ухом, полизала одну лапу, другую, потом придирчиво проверила задние. Обернулась исследовать левый бок, не запылился ли в пути, и столкнулась взглядом с Оксаной. Тут она как будто вспомнила, зачем пришла. Потянулась и отправилась по пустому коридору, пригнув голову и поводя усами. Она, не отвлекаясь, добралась до комнаты, легко вспрыгнула на широкий подоконник и посмотрела в окно. Обернулась, прищурила свои фантастические глаза и вроде как плечами пожала. А что, хозяйка, жить можно. Так и стали жить, теперь уже окончательно без мамы. Наверное, если б действительно квартиру она впервые посмотрела осенью или зимой, сто раз подумала, ехать – не ехать. А тут – погода, природа. В роще за детской площадкой пели соловьи. Оксанин дом, шоколадный, с жёлтыми полосками стоял на краю оврага на горке, весь облитый солнцем. Панельные дома в округе, чуть постарше, все были разных цветов. Голубой, зелёный, синий, ярко-фиолетовый. По пути к дому от остановки в два ряда стояли ларьки и магазинчики. Весело. Вечером, когда Оксана возвращалась с работы, здесь было многолюдно. Из открытых дверей павильонов лился шансон, толпился народ. Красивые девушки на каблуках и в коротких ярких платьях стояли в обнимку с красивыми юношами в светлых джинсах. Касалось, стоит обуть такие же высокие лёгкие туфельки, и найдётся подходящий молодой человек. Просто пойдёт рядом.
Сразу идти домой Оксане не хотелось, она старалась погулять подольше, заодно разведать окрестности, где тут и что. Иногда она покупала у бабулек букетик нарциссов, шла медленно, как собака, принюхиваясь к запахам нового района. Больше всего ей нравилась улица вдоль коттеджного посёлка. Слева за невысоким забором можно было рассмотреть симпатичные домики. Въезд в массив был закрыт шлагбаумом, рядом с будкой охранника дремал устрашающих размеров пес. Когда Оксана проходила мимо, он поднимал лохматые брови и провожал её взглядом. Глаза у него были не страшные. По правую руку от дорожки, за рядом молоденьких берёзок стоял тот самый «военный» дом. Бордовый с бежевыми лоджиями, длинный-длинный, с углом-поворотом, огибающим огромный двор. Как, интересно, Мария Семённа планировала из него извлекать женихов-офицеров? В подъезде на лестнице сидеть? Оксана могла часами бродить вдоль берёзок, прислушиваясь к жизни дома. Множество окон было открыто, из каждого доносились разнообразные звуки будничных вечеров – телевизор, телефонные звонки, звон посуды, голоса, смех и крики ссор, собачий лай, тихая музыка и громкая, детский плач. Вот они, люди! Множество людей. Они были так близко, всего лишь за панельной стеной, или за стеклом лоджии, или просто за тонким слоем тюля. Совершалась разнообразная вечерняя жизнь – плакали дети, собаки получали вечернюю миску корма, сытые кошки выходила на карниз наблюдать пролетающих мимо голубей, усталые мужья приземлялись на свои привычные места за кухонным столом и переключали каналы телевизора в ожидании ужина, жёны гремели кастрюлями и сердились. Или не сердились, а, наоборот, смеялись. Вся эта жизнь вертелась вокруг Оксаны, как карусель, создавая иллюзию участия. Она не одна, вон сколько здесь народу, не протолкнись…
Обогнув дом, Оксана проходила мимо винного магазина, закрытой аптеки и Сбербанка, обходила баскетбольную площадку, где обычно играли до темноты, и попадала, наконец, к себе во двор. У подъездов стояли лавочки, так же, как на старой квартире, здесь днём сидели бабушки с колясками, а вечером молодежь с пивом. Оксана поднималась в зеркальном лифте, входила в квартиру и, запечатывая железную дверь, оказывалась в полном одиночестве. В тишине и темноте. «Яу! – выглядывала из-за двери комнаты Изаура. – Вяу! Ты что, хозяйка, в темноте? Я же здесь!» Оксана включала свет, ставила нарциссы в литровую банку, выкладывала из холодильника кильку и включала чайник. Дожидаясь кипятка, она ложилась грудью на подоконник и наблюдала окончание дня во дворе. Годину по маме той весной она справить забыла. Точнее, она помнила число, конечно, но потом как-то пропустила. И тётке в Москву не позвонила.
– Галь, ты как думаешь, что ему от меня нужно?
– Как понять, что нужно? Он отец твой, того и нужно. Внучку вот ждать хочет.
– У него же семья есть какая-то, он не одинокий. Чего не хватает-то?
– Значит, не хватает. Видишь, тебя стал искать. Вот нашёл. Прогнать-то легче лёгкого. Ты меня, конечно, извини, но я бы на твоём месте родственниками не разбрасывалась. Их у тебя не толпа. А он не с улицы мужик – папа родный.
И Анатолий Палыч в ту же дуду дудел:
– Я, конечно, с ним не виделся, но если он не аферист какой-нибудь, то в чём же его вина? Он к тебе с добром пришёл. В их делах с матерью тебе не разобраться, это их дело. А ты, кстати, документы у него посмотрела?
В документы она, конечно, подробно не заглядывала, но фотография-то была та. Та самая. Интересно только, как это он Оксану смог отыскать на новой квартире? И осенило – Мария Семённа! Конечно! Он туда пошёл сначала, в старый дом. Больше он никакие адреса знать не мог. На старом месте кто живёт? Дочка, а у неё кто есть – мама. Мария Семёновна. И язык у неё без костей. Позвонила. Ах-ах, как дела, работает ли лифт, как кухня, как «лоджа», как сама. После всех охов и ахов Оксана, наконец, завела разговор, о чём собственно хотела.
– Тут, представляете, папа мой родной объявился. Пришёл и в дверь позвонил. Это вы ему адрес-то дали?
– Ну дала, он…
Оксана не дала Марье Семённе особо развернуться и перебила следующим вопросом.
– А чего ему надо-то, а? Он звонит мне чуть не каждый день. Вроде столько лет не проявлялся, не нужна была. Даже к мамке на похороны не приходил. А тут занадобилась?
По прошествии времени, Марья Семённа стала склоняться к тому, что в обмене продешевила. И как-то уже ей казалось, что это не она, а именно Оксана её сама умоляла сменяться. Её редкое теперь общение с Оксаной имело налёт этакого снисходительного великодушия: мол, уступили тебе много, конечно, но ничего, перетерпим. Дело было в том, что близость к дочери особого счастья не принесла. Не получалось теперь вламываться в соседнюю квартиру с привычным «ну ты чё?» и сидеть сколько душе угодно. Дочь оказалась посуровей, чем вялая безответная Оксана. Зять – сложный человек. Вечером стремится отдохнуть, может быть, даже вздремнуть. Марья Семённа за своим мужем такого не помнила, он вообще почти всегда был где-то на дежурстве или на работе, а отдыхал тоже вне дома – в гараже. Собственно, даже представить, что он, например, вечером не захочет её слушать, а захочет закрыть дверь и «отдыхать», она представить не могла. А зять вечером закрывался в спальне, чтоб его не беспокоили. Дочь стояла у плиты и одновременно смотрела телевизор, повешенный на стену, дети – в другой комнате. Младшего укладывали в восемь, чтоб не мешал. Марья Семённа, которая полдня проводила с внуками, конечно, стремилась подробно доложить, что и как. Желания же дочери сводились к тому, чтобы мама, сдав ей мальчишек, отбыла через лестничную площадку по месту прописки и больше не доставала. Дочь ужасно уставала на работе, младшему ещё не исполнилось два года, муж за закрытой дверью. Она буквально разрывалась на части, не зная, за что первое хвататься. Мамины советы и увещевания и вообще весь этот её непрерывный, громкий и настырный монолог выводил из себя. Казалось, и голос у неё визгливый, и вопросы дурацкие, и рассуждения… Дочь раздражалась, мать обижалась. Преимущества близкого проживания оказались неожиданно очень сомнительными. Мария Семённа чувствовала себя почти мученицей и одновременно упивалась собственным великодушием. Это какой же подарок шикарный сделала одинокой соседке! Какие хоромы уступили за просто так, можно сказать… Как будто не сама же и уговорила сменяться. Обидно. Марья Семённа в любом случае церемониться с Оксаной больше не собиралась.
Могла бы и раньше позвонить, не сахарная. То месяцами не появляется, а то вон – понадобилась Марья Семённа, как же!
– Так чё, Оксан, подселиться к тебе хочет, известно. Раньше-то он чё – нормально жил-поживал. Жена у его была жива, сын. Тётка погнала твоя, он и ушёл. А теперь, чё – друг у друга на головах, внуки подросли. А у тебя – вон, метраж, дай бог каждому.
– Куда прогнала?
– Ну куда-куда? Не знаю. Он на похороны-то, на Верины, явился, а она ему от ворот. Ругалась на весь двор. Вот. А теперь он по адресу тоже явился, Вера-то, царствие небесное. Тебя искал.
– Ну?
– Баранки гну. Поговорили. Всё я ему объяснила. Так, мол, метраж там поменьше, но зато лоджа как комната. Про тебя тоже…
– А что про меня?
– Ну как что? Одна живёшь, работашь. Ни детей, ни мужа. Или ты завела кого? Ты звонишь-то редко, я откуда знаю? Что знала – сказала, а врать не стала.
Оксана все обидные шпильки мимо ушей пропустила. Устала уже обижаться. Привычная Марь Семённина бесцеремонность даже умиляла. Соскучилась!
– А про то, что подселиться хочет, он что, так прямо и сказал?
– Ну не прямо в лоб. Он всё вокруг да около ходил, но меня-то, Оксан, не проведёшь. Как стал он на своё, значит, житьё жалиться, вот, мол, внуки-оболтусы, на голову сели … Невестка злая, слова, говорит, лишнего не скажет, всё о работе. И моя тоже. «Спасибо, мама, спокойной ночи»! А я за день-то с младшим, ох, ты бы знала, Оксан, это ж каторжный труд…
Сухой остаток разговора получался такой, что папашка тогда, давно на похоронах, тётку замечательно послушался и десять лет носа не казал. А теперь, видимо, в семье у него трения. Он, хоть и проживает на законной территории, но места у них в квартире мало, тут и пришла в голову светлая мысль – перекинуться к дочери. Уж не в одной ли комнате с ней он жить хочет? Инвалид. Обслуживай его – готовь, стирай. У неё и так теперь будет чем заняться. Куда здесь подселиться можно? Оксана уже так обжилась на своей просторной территории, что пускать никого не хотела. Дочка будет. Ей тоже надо и кроватку, и шкафик какой-нибудь. Потом уроки делать, стол письменный, трюмо. Мамино трюмо она перевезла, тумбу тяжеленную с ящиками. Зачем пёрла? Надо будет просто зеркало обычное и комодик… Тут Оксана в задумчивости побрела в комнату. Тут стол уберётся и стул. У окна. А другое окно – выход на лоджию. Можно шкафом отгородить. А на той квартире комнат было две, зачем только меняться согласилась? В маминой бывшей сама бы поселилась, а девочке поменьше комнатку, уютную. Теперь придётся что-то придумывать, отгораживать. И непонятно ещё, кто это будет всё делать. Шкаф. И стол к окну, и полочки – учебники класть. Оксана задумалась, мысленно примеряя так и эдак. На полу лежали квадраты вялого осеннего солнца, ветер из форточки слегка шевелил занавеску. Оксана вдруг представила себя на лоджии в халате и фартуке, ясно увидела подкатанные цветастые рукава и свои руки с длинными пальцами и коротко стрижеными ногтями. Увидела простыню с жёлтыми отпечатками ржавчины и услышала, как наяву, свой раздражённый голос: «Варя! Как тебе в голову пришло сюда повесить белое? Всё ж перестирывать!» Так стало страшно, что комок встал в горле и не давал дышать.
– Ау-яу! – напомнила о себе Изаура и потёрлась об ногу. Прошлась туда-сюда мимо, загнув кончик хвоста набок.
Врач в морге Оксане объяснил, что такая эмболия мгновенная и смертельная бывает очень редко. Секунда – и всё. Когда мама, взобравшись на скамеечку, открепляла пластмассовые прищепки, злополучный тромб уже оторвался и летел в лёгкое из тёмного узелка под коленкой. Оксана подошла к зеркалу в коридоре, приподняла полы халата и стала смотреть через плечо на свои подколенки. Сначала с одной стороны – чисто, потом с другой. Там тоже ничего не было видно, зато оказалось, что заметно вырос живот. Кругленький и аккуратненький. Оксана привыкла думать про свою беременность отвлечённо, мельком, чтобы не сглазить. Может быть, это неправильно? Повернулась боком – и так хорошо. Можно уже надевать кофточку в обтяжку, будет всем понятно, что это не просто Оксана так разъелась, а что животик беременный. Настоящий. Солнце зашло, и сразу почти стало темнеть. Даже снег, недавно выпавший, не прибавлял света. На детской площадке было слякотно и пусто. Ветер гонял между скамейками забытый кем-то полиэтиленовый пакет. В будке охранника на стоянке загорелся свет в окне, и в соседнем доме тоже одно за другим стали загораться уютные вечерние окна. Множество людей рядом, Оксанино окошко – одно из многих, тоже светится, чайник кипит, кошка, плотно свернувшись и накрыв розовый нос хвостом, спит на табурете. К холодам, к зиме. Зима всегда тянется долго, а проходит быстро. И эта тоже останется позади.
– Оксан, это ты?
Ну кто же ещё может трубку брать у неё дома? Анатолий Палыч всегда как-то чувствует Оксанину тоску, такой человек – звонит в подходящий момент.
– Я-я.
– Я тебе сейчас корм кошачий завезу. Что-нибудь купить по дороге?
– Купи вкусненького чего-нибудь…
Через день по вечерам звонил Михаил Степанович. Как часы. Папой его назвать, конечно, язык не поворачивался. На «вы» и по имени-отчеству. Он на это ничего возразить не мог, но обижался, это по телефону даже было понятно. А чего хотел? Что б она вот так сразу? Она, может, никогда и не привыкнет! И не простит! Хотя чего прощать-то?
– Мне бы, Оксан, того…Чего мы с тобой, как эти… Мне бы повидаться, да. Повидались бы как люди. А то что…
– Ну и зачем?
– Ну как, дочь, зачем?
– Какая же это я тебе «доча»?
– Ну как «какая»? Я и говорю, повидались бы, вот. Поговорили, что и как…
– Нечего нам видаться…
Папашку привечать – только зря время тратить. Мамы нет. Той жизни тоже нет. Старый дом, старый двор и даже старые мысли все остались в прошлом. Оксана решила, что ни о чём больше по телефону с ним беседовать не будет. Много чести. И в гости не позовёт, а если он будет напрашиваться, отбреет. Раньше надо было звонить. Вот так. Теперь поздно уже знакомиться и новых родственников приобретать. Вот Анатолий Палыч – добрый человек, поссориться с ним совершенно невозможно. А жизнь совместную представить всё равно сложновато. Оксана уже забыла, как это бывает – жить с кем-то. Проснёшься утром, выйдешь на кухню, а там – чужой человек… Как ни крути, а чужой. И Бокарёв этот, хоть и родной отец, получается, что чужой совсем. Лишний. И без него справится. Можно было бы, конечно, его порасспрашивать, почему они с мамой разошлись, ну и про новую семью любопытно, но и без этого обойтись можно. С мамой жить – не сахар, это Оксана на своей шкуре знала. Но ведь они прожили вместе сколько-то, любили друг друга. Да, наверняка, мама была человек правильный, основательный. Просто ребёнка завести, как у Оксаны в больнице говорили, «от себя», это не про неё. Свадьба – обязательная составляющая любви. Недалеко на этом Оксана уехала по жизни. Раньше она с мамой соглашалась, чтобы не ссориться, потом соглашаться стало не с кем. Пришлось просто плыть по течению, может быть, в ожидании, что к берегу прибьёт, а может, и без надежды на это. В конце концов Анатолий Палыч не худший вариант, даже лучший.
В воскресенье пошёл настоящий снег. Он сыпал и сыпал весь день без конца, так, что всё в окне заволокло белым. Утром мело мимо окна вправо, днём – влево. Снег как будто торопился покрыть землю, навёрстывал, стыдясь мокрого слякотного декабря, дождя, чёрных полей и луж на асфальте. Первый снег давно прошёл и растаял, второй растаял тоже, пролежав дня три, теперешний собирался обосноваться надолго. К вечеру ветер стих, и снег как-то успокоился, перестал торопиться и падал медленно и плавно, обещая настоящую новогоднюю погоду до самых праздников, сугробы и горки. Дальнее поле между новыми высотками теперь не казалось темным провалом, а стало вполне различимым. Справа за контуром рощи притулилась избушка – первый домик нового коттеджного массива. Вероятно, при ближайшем рассмотрении это был вовсе не маленький домик, как виделось Оксане из окна, а здоровенный квадратный домина из белого кирпича, но издалека он казался таким трогательным! Совсем один, съёжившись и прикрывшись двускатной железной крышей, он смотрел единственным в торцевой стене окошком на Оксанин дом. Иногда в окне горел свет, наверное, рабочие занимались внутренней отделкой. Рядом не было ни забора, ни гаража, ни каких-либо соседних строений. «Бедный домик!» – думала иногда Оксана. Теперь он стоял весь в снегу, среди окружающей пустоты и белизны, и был ещё более одиноким и жалким.
В понедельник утром Оксана вскочила без будильника, испугавшись, что проспала. Казалось, что давно уже рассвело, за окном было непривычно просторно и торжественно. Это снег светил снаружи своим особым слабым и тонким свечением, как прикрытый кисеёй ночник в тёмной комнате. Всё было бело: и двор, и стоянка с машинами, деревья – каждая веточка, детская площадка – горка, качели, вертящийся круг с поручнями, скамейки. Всё-всё. «Ну вот, хотя бы чисто стало», – всегда говорила мама в таких случаях. И правда, чисто. Оксана впервые за последние две недели – тёмные и тоскливые, с удовольствием прогулялась до остановки автобуса по обновлённому зимой двору.
На работе все только и обсуждали снег. Галка пришла в новой шубе – муж подарил. Аттракцион фантастической щедрости. За чаем Галку заставили шубу специально примерить. Ох-ах! Вадимка был частично реабилитирован. Оксана сидела со всеми за столом и вместо восхищения злилась. Мало того что шуба с её точки зрения была дурацкая и Галке совершенно не шла, да ещё Оксане с самого утра за подругу попало. Сразу после конференции подкараулила у лаборантской заведующая гнойной хирургией. Высказала, что наболело. Она уже успела журналы посмотреть и даже график. Дежурные лаборанты не берут глюкозу ночью. Врачи назначают контроль на два или на три часа, а никто кровь брать не приходит, данных ни в историях болезни, ни в журнале нет. Понесло. Как говорит та же Галя: «началось в деревне утро». Гнойная заведующая гневалась, говорила громко, на всю лабораторию. Можно сказать, кричала, старательно отводя глаза от Оксаниного туго натянутого спереди халата: «Меня не колышет, кто тут у вас беременный! Хоть все рожать уйдите, но мне, как хотите, Оксана Михайловна, обеспечьте! Если Лашманова (это Галка) и Воеводина (это из клинической новенькая девица) не умеют работать, научите, как старший лаборант! Все чтоб были взяты, я своей рукой сейчас написала, а то взяли моду…» И так далее. Еле ушла. Очень неприятно. А Галка что? С неё как с гуся вода. И толком-то поговорить не успели. «Что я сделать могу, если проспала? Заводила будильник и всё равно проспала!» Никакой будильник она, конечно, не заводила, последнюю кровь взяла в девять вечера, а ночные просто проигнорировала. И ещё у неё есть отговорка – экстренно вызвали. Глаза вытаращит: «Как я тебе в хирургию метнусь, если меня в приёмный вызвали к тяжёлому больному…» Как будто это она его лечит! Хуже нет подругу иметь в подчинении, тем более такую. Пришлось показательно ругать новенькую девчонку, жалко, а надо. Она «забыла»! Одно забыла, другое…
«Это ж никаких нервов не хватит здесь дежурить, – думала Оксана позже в ожидании лифта. – Не беременной надо быть, а дровосеком железным!» Ноги гудели и отекли к ночи довольно заметно, хотя до двух удалось поспать пару часов, приёмный покой угомонился. В гнойной реанимации Оксана взяла ночную глюкозу всем диабетикам, даже тем, кому не назначено. Пусть! Проснулась она от писклявого будильника легко, но потом никак не могла заснуть. Вертелась на жёстком диванчике в лаборантской. Узко, что ли? Живот уже вон какой подрос! Подушка какая-то влажная, вонючая, колется одеяло через пододеяльник. И он тоже волглый какой-то. В общем шкафу Оксанин пакет с постельным бельём ни с каким больше не спутать. Всё в нём по струночке сложено, разглажено, и сам пакет ровно пополам перегнут, и бумажка под скотчем приклеена: «Бокарёва О.М.» Домашнее цветное бельё в ромашках. Комплект называется «Военно-полевой роман». Не помогает.
Не спится. Пить хочется или есть? Попила, пожевала печенья из пачки на столе. Теперь во рту противно. Почистила зубы ещё раз. Сна ни в одном глазу, хорошо хоть мыслей тоже никаких. Душно, что ли? Батареи на полную катушку жарят. Оксана встала, осторожно взгромоздилась на стул и открыла форточку. Так стало лучше, но сон не шёл. И не сказать, что мысли какие-то мучили, нет, обычное «дежурное» состояние – ожидание телефонного звонка. За годы в больнице у Оксаны выработалась привычка засыпать по-собачьи на десять-двадцать минут или час-два, если повезёт. Однако приёмный покой сегодня что-то угомонился. Мешал живот, Оксана любила в кровати вытянуться, уткнувшись лицом в подушку и сложив под ней руки. Так теперь не ляжешь, то на один бок, то на другой. Постепенно всё-таки пришло некое подобие сна, и тут же приснилось, что она спит в лаборантской на топчане, а за стеной плачет ребёнок. Чей же это может быть? Не младенец, а постарше. Откуда он во взрослой больнице? Перебивая этот плач, залаяла собака во дворе, и от этого вроде бы Оксана проснулась, но лай этот был какой-то странный, не отрывистый «гав-гав», а тягучий «га-а». Оксана проснулась окончательно.
«А-а-а!» – кричал кто-то на улице. Женщина. Это был крик боли, мучительный стон. «Что с ней, господи, рожает, что ли?» – с ужасом подумала Оксана. «О-о-о…» – кричала женщина. Этот крик становился всё громче и громче, постепенно перерастая в вой. У Оксаны волосы зашевелились на голове, она замерла на топчане, не в силах чего-либо предпринять. Встать и закрыть форточку или, наоборот, выглянуть во двор. Постепенно в вое стали угадываться слова. «Зачем… – выл голос, – заче-ем ты там лежишь оди-ин… Как я буду теперь без тебя-я…заче-ем…» « У неё кто-то умер, – поняла Оксана, – может быть, сегодня, у нас в больнице. Муж или отец, или сын. Пожалуй, всё-таки муж. И она пришла сюда ночью, не смогла быть дома одна…» «Тебе там холодно без меня-я», – стон разносился по пустынной ночной улице. Решетчатые ворота во двор больницы на ночь запирались на замок, дежурные врачи ставили здесь машины. Морг располагался в глубине двора за хозяйственными постройками. К нему, наверное, и пробиралась плачущая, но ближе подойти не могла. Оксана лежала в ступоре, надо было или встать посмотреть, или положить подушку на голову, чтобы не слышать. Но она лежала и слушала. «Не-ет… – продолжала женщина, – только не ты-ы… я не смогу одна-а… без тебя-я… не-ет…» Голос у неё был низкий и страшный. У Оксаны сами собой потекли слёзы, она наконец нашла силы встать, забралась на стол, открыла всё окно целиком и выглянула. В темноте был виден только чёрный куль у ворот. Женщина, видимо, стояла на коленях, вот она подняла руки, качнула железные створки ворот: «Где-е ты?..» Оксана бросилась обратно к топчану, захлопнув окно, зажав уши руками. «Мама, мама, где ты, мама? – она плакала в голос. – Мамочка моя, где ты, я не могу больше одна… я не могу…» На улице завизжали тормоза, хлопнула дверка, два голоса, мужской и женский высокий, забубнили, уговаривая. Опять хлопнула дверка, другая, взревел мотор и всё стихло. Женщину забрали, а Оксана всё плакала – мама, мама… И вдруг что-то булькнуло и колыхнулось в животе. И опять, как будто перевернулось: р-раз. И ещё – р-раз. Оксана замерла, затаила дыхание. Да, вот ещё разок. Это ребёнок зашевелился, да! Это малышка испугалась и проснулась. Крики, слёзы. Ужас! Тише… Оксана повернулась на бок, баюкая живот. «Тише-тише, маленькая, мама здесь, мама с тобой…»
Телефон она спросила у Галки. Папашка ещё тогда, в первый раз, ей записал на всякий случай. На следующий день после дежурства отоспалась и уже хотела номер набрать, да он сам позвонил.
– Здравствуй, Оксан. Это, ну, э-э – Михал Степаныч.
– Привет.
– Как ты, ну, это..
– А?
– Я говорю, как чувствуешь себя… доча.
Она давно так не радовалась ничьему звонку. Может, и хорошо, что он объявился, папашка-то этот?
– Я тут подумала…у меня кран на кухне..
– А? – теперь была его очередь.
– Я говорю, кран у меня течёт на кухне, может, зайдёте посмотреть, если не трудно?
Ему-то было не трудно. И дело не в том, что он, конечно, любую неполадку в пределах квартиры умел сам до ума довести, а что позвала. И не ругалась больше, мол, зачем это всё. Поменял прокладку, затянул. Плёвое дело – две минуты. Но кран плохой, так и будет течь, не наменяешься. Надо бы новый, тем более что он, Михаил Степаныч, как раз знает магазин недорогой. Вот и хорошо. Давайте теперь чаю. Можно и чаю, пожалуй. В окно дует, холодно здесь будет, зима долгая. Надо утеплять. Окна эти – не окна, а «пакеты» пластиковые. Дома невестка вызывала бригаду, чтобы сняли обтачку, прошлись пеной по всем щелям. Надо бы найти телефон да вызвать, а? Надо. И оба рады, что тема нашлась для разговора. Вот кошка, мамина ещё. Невероятно, что Вера гладила её когда-то, брала на руки. А у меня собака, у сына… Вера-Вера. Больше всего Михаил Степанович боялся, конечно, что Оксана спросит его, почему бросил мать. Как ответить? Он готовился, прикидывал так и эдак. Мол, молодой был, горячий, поссорились, он завербовался счастья искать, да не нашёл…Слова были всё плоские, лживые, как из кино или из книги. Как же счастья не нашёл, если дома семья. Зато вдовец. И сам подумал: за что? Получается, что дважды судьба распорядилась. И надо сказать, что любил, да, обязательно. Любил, но бросил вместе с дочкой, то есть с Оксаной. Из песни слова, как говорится, не выкинешь. А она про другое.
– А мама какая молодая была? Весёлая?
– Да какая, – он растерялся, – вот как ты примерно, похожа. Красивая.
– Это я-то красивая?
– А как же…
Его бросила повариха семнадцатой столовой Лялька Киржакова. Обидно было до соплей. Он-то с серьёзными намерениями, прямо-таки жениться хотел. С сынком её пятилетним, Ванькой, подружился – это во-первых. Во-вторых, с мужем Лялькиным бывшим, алкашом, водку собирался пить, чтобы честь по чести всё обговорить про сынишку и так далее. А в-третьих, какие ему бои пришлось с корешами заводскими выдержать! Лялька была не то чтобы гулящая, но так – разведёнка. Неустроенная и несчастная, по сути, баба, но внешних данных таких, что мало кто устоит. Такой тип, который Михаил Степанычу, тогда, конечно, просто Мишане, в душу накрепко западал. Высокая, налитая. Лебедь. Кожа белая. Спереди – во, как корабль в двери вплывала, сзади – руками не обхватишь. Губы яркие, как малина, а волосы – коса с руку толщиной, на голове сверху кренделем уложены. Да ещё когда она на эту красоту белый крахмальный колпак надевала, а халат белый туго фартуком подпоясывала, прямо Мишку в дрожь кидало и пот по спине тёк. Он-то губищи раскатил, а она полгода промаяла его, и всё. «Иди, – говорит, – и дорогу забудь. Не рви душу. Не пара ты мне, смотри – люди смеются! Ты мало что на полголовы ниже, да ещё уже в два раза. Хороший ты мужик, Мишаня, душевный. Добрый мужик. Но тела в тебе мало. Мелковат ты для меня. Мне муж нужен высокий и широкий, чтоб, как обнимет, косточки хрустели…» Расстроился он тогда очень, напился, понятное дело. Скажите, пожалуйста! Тела ей мало! Он, конечно, ростом не с каланчу, и вес, прямо сказать, бараний. Но так, чтоб косточки хрустнули, вполне может. В школе ещё на все соревнования его посылали, бег, там, прыжки, плаванье. Он невысокий, но жилистый, выносливый. Да и откуда ему взяться, телу этому, если его мамка в животе из-под немцев чудом вывезла и в полной нищете растила. И малярия была, и рахит, и дифтерит, и свинка. Затемнение в правом лёгком. Ладно – выжил, а мясо-то нарастить можно. Расстроился. Целый месяц регулярно после работы тоску заливал у товарища одного в гараже. Часам к восьми вечера там у него ежедневно теплая компания собиралась, все свои да наши, заводские. И вот один раз сменщик Мишанин возьми да и ляпни, что есть, мол, похожая бабёнка у него на примете. Можно и попробовать, чем так убиваться. Слово за слово. Мишаня раздухарился, и поспорили они, как положено, на бутылку. Что он, значит, охомутает. И не кого-нибудь, а саму Веру Ивановну, бригадиршу из сборочного цеха и профсоюзную начальницу. «Да она ж старая»! – «Да какая уж старая, Миш, если только маленько! Молодая баба, кровь с молоком, волосищи – хоть канаты плети, Глазищи, как у коровы». Вперёд, мол, Мишаня.
Вот так, на спор, он с Верой и познакомился. И полюбился, и поженился потом. Обводами сверху она до Лялькиных статей чуток не дотягивала, а в нижней части – в самый раз. Женщина она основательная и строгая, но во многом наивная, как девочка, хоть и на десять лет старше. И вообще – девушка нетронутая в тридцать шесть-то лет! Чем в самое сердце его поразила. А ещё хотелось ему уже дома. Уютного и тёплого. Он, конечно, помыкался по общагам да коммуналкам, пока они с матерью здесь закрепились в городе, но и погулял порядочно. Раза три чуть не обженили, да всё не то, не то было. А с Верой, видимо, зацепило. А главное, именно что комнатка её, тогда ещё в коммуналке, уютная, аккуратнейшая и вылизанная до блеска, очень Мишане по душе пришлась.
Мать его, настоящего собственного угла долгое время не имея, хозяйство вела неряшливо. Вещи вечно лежали у неё кучей, грязная посуда стояла целый день до вечера на тумбочке у двери, мусор она сметала кучкой в углу, а с мокрой-то тряпкой вообще к полу приступала крайне редко. У Мишани же откуда-то взялась невиданная потребность в чистоте и аккуратности. Может быть, от отца-немца, которого он слыхом не слыхивал, да и мать знакома была не больше нескольких часов. Один раз товарищ пригласил на рыбалку. Тётка у него жила в деревне на высоком берегу Волги. Добротный и просторный дом стоял над обрывом, как будто промытый дождём и просушенный ветром. Внутри царила чистота и порядок, как в музее. Ровные брёвна стен, ничем не отделанные, были светлого янтарного цвета, будто только что срубленные. Между ними одинаковыми идеальными жгутами виднелись серые полоски пакли. С некрашеного дощатого пола можно было есть, а половиками вытирать лицо, как полотенцами. Скатерть на столе топорщилась от крахмала и сияла белизной, на высоких койках симметрично стояли остроухие тугие подушки, укрытые вышитыми накидушками. Стёкол в окнах можно было и не заметить, такие прозрачные они были, нехитрая посуда скрипела под пальцами. Тётка раз в год к Пасхе весь дом, стены, потолок и крыльцо отмывала битым стеклом на рукавице. Пол терла кирпичом и смывала щёткой и мылом. По двору у неё ходили белоснежные куры, рыжая Бурёнка блестела на солнце, а козы пахли земляничным мылом. Нигде, никогда и ни у кого он не видел больше такой чистоты. Только у Веры. Что из этого можно было рассказать Оксане?
– Познакомились на заводе…
– Это я знаю, она рассказывала. А свадьба была?
Была, как не быть. В семнадцатой столовой и гуляли. Лялька выходной взяла. Может, уже локти кусала, да поздно. Мать Мишанина сидела в углу, поджав губы, недовольная была. Нет, конечно, бабу Мишка выбрал справную, не козу деревенскую и не сиротку из общаги. С приданым, с жилплощадью, да только старую и партийную. Ей под сорок, детей не нарожает, даст бог, одного. Будет по заседаниям заседать, а ты, дурачок, костюмы ейные таскать на побегушках. Не по себе сук срубил, Мишка! Лучше б, может, и из деревни, но без гонора. Не полюбила невестку. Четыре года почти они с Верой прожили, дочку родили – вот, мама, порадуйся, а ты боялась. Не помягчела. И в гости почти не ходила, и к себе не звала. И потом ни разу у Веры не объявилась, как он слинял. Бабушка… Надо сказать, что и Соню она не полюбила. Приволок, Мишка, опять, чёрт знает кого! Моль северную. И мальчишка-то вялый, белесый, весь в неё – твой ли? Вот так вот…
– А она вас… тебя… любила?
– И я её. Да. А уж ты родилась, так радовались вместе! Я помню, отпуск выпросил на неделю, когда вы из роддома приехали. Смотрел, как ты дышишь, маленькая такая…
– А что ж уехал тогда? Или это она так придумала – уехал…
Нет, не придумала. А жили хорошо первый год. По крайней мере так казалось. Он ещё насмотреться не мог на свою Веру, нагордиться. И с заседаний встречал, было дело, с ноги на ногу в коридоре переминался, потом на улице стал ждать, а потом уж и дома. Сама дойдёт. Картошку чистил, кашу варил. Как Оксана родилась, чуть спустя, соседи кооператив построили, и заняли Бокарёвы всю квартиру. Вот радость-то! На ту квартиру, как на жену, Мишаня поначалу тоже насмотреться не мог. И ничего поначалу он в Вере не замечал. Ни строгости её, ни суровости, ни требовательности. К супружескому делу она оказалась равнодушная, стеснялась и стыдилась, а потом и сердиться начала, после Оксаны. Только посмотрит вечером мельком, у него и перегорит всё. Друзья-приятели Мишанины опять смеялись над ним да подначивали, а потом смеяться перестали. А потом и вовсе пропали. Вера отвадила. Этот – пьёт многовато, у этого носки воняют. У этого брат за воровство сидит. Ну, других-то не накопил Мишаня за жизнь, какие есть. К себе не звал больше, боялся только, как бы они звать не перестали. Строго по часам Вера отпускала. А если опаздывал – и поругать могла. Что, мол, не наговорился со своими? О чём столько говорить…
И не дай бог выпить! Страшно подумать, что будет. Иногда и не кричала, а страшно. А по матери вообще никогда не выражалась, ногами не топала и посуду не била. Тихо говорила, но весомо. Боялся он её, вот что. И боялся, наверное, с самого начала. Мероприятий её. У Веры ведь как: если надо постирать что-то – это Стирка. В субботу с пяти утра – Уборка. Суп сготовит и вкусно, и быстро, и на кухне не напачкает, но это тоже у неё – Суп, Готовка. Она в президиуме, а Мишаня в зале с аплодисментами. И попробуй, соскочи, не участвуй! Или что-нибудь забудь. Не ту тряпку не в той воде выполоскал. Он к товарищу на день рождения собирается (это к тому, у которого брат полтора года по дурости отсидел) и Веру, естественно, не зовёт – не пойдет. А у неё как раз полотенца кипятить пора пришла. Бачок надо будет на плиту поставить, а кому снимать? И смотрит так, как будто он уже на ковёр к высокому начальству вызватый (к ней, значит), а не муж вовсе. Тьфу! И не плюнуть нигде дома-то. Соседи доложили, что у ларька разливного с коляской он стоял. Это Марья, змея. За своим, небось, так не следила. Ну, стоял. Не Оксанке же он пива наливал? Бойкот. Обед на стол поставит, хлеб нарежет и молчит. Лучше б тарелку разбила. А в постели ночью так ляжет, что не то что обнять жену-то законную, повернуться не смел. Тоска его какая-то стала мужская брать и слабость. Так и уехал. Оксанку за ручку в садик отвёл и отчалил…
– Ну а меня-то что? Не хотел повидать?
– Да как не хотел? Хотел! И деньги слал. Да ведь и забросило не близко…
– А здесь-то не мог остаться? Встречались бы.
– Не мог. Да и не дала б она встречаться, Вера то есть. Она и письма мои тебе не передавала. Но деньги брала.
– А ты писал?
– Я-то писал…
И ничего этого Михаил Степанович не говорил, а Оксана не спрашивала. Чего спрашивать-то? Жить надо дальше…
Татьяна подарила сушилку-раскладушку для белья, чтобы ставить к батарее. Так быстрее высохнет, и верёвок не надо на лоджии. Приезжали всем семейством. Старшему уже девять будет, а маленькой пять. «Вот подружка будет», – покивала Оксана на свой живот. Без комментариев. Татьяна теперь дама серьёзная, и муж ба-альшой человек, в администрации работает. Бывший инженер с «Водоканала». Там же на мамы Верином диване и познакомились, на старой квартире, серьёзные-то люди! Но молчат об этом давно. Муж походил по комнатам, оценил ремонт муниципальный. Спросил строго, почём за квадратный метр тут берут в новых домах. Ну и ладно. Видятся они редко, раньше на праздники собирались, первого января всегда к Татьяне на остатки салатов ездили, а теперь как-то перестали. На Новый год папашка позвал, по-семейному. Это его, получается, семья: сын с невесткой, два внука и Оксанка с животом. Дудки! Она, как обычно, к Галке.
– Я уж договорилась давно.
– Ну так и что, может, всё-таки к нам?
– Нет, спасибо.
Вежливо так. И он обиделся, но виду не подал. Даже смешно стало, как будто она ухажёру в кино идти отказала. Нет уж, будет у неё своё, дочка будет, вместе и в гости пойдут. Она просто испугалась, а зря, наверное. Новый год вышел дурацкий. Как всегда у Гали. Полдня обе у плиты и у стола простояли. Галка заранее устала – утром пол мыла в комнатах, накануне целый день за продуктами бегали. Зачем, кому это? Вадим начепурился, галстук завязал, одеколоном набрызгался и часов в шесть отбыл «приятеля поздравить». Они с Галкой с прошлого вечера почти не разговаривали. Серёжка с бабушкой ушёл куда-то на детский праздник, вернулись тоже недовольные: он что-то там просил, а она не разрешила. Надулись, сели перед телевизором. Галя плакала: жизнь никчёмная, первый муж пил, этот гуляет. Почему я такая невезучая, хорошо тебе, Оксанка – одна живёшь. Старая песня. Вадим пришёл пьянущий ближе к десяти вечера, плюхнулся за накрытый стол. Ели молча, орал телевизор. Серёга минут пятнадцать не дотерпел до речи президента и заснул. Чокнулись шампанским, Оксана тоже себе налила. Галкина мать произнесла речь, мол, Новый год – семейный праздник, и мы тут как раз всей семьёй собрались, близкие люди (Вадим усмехнулся криво), и пусть в Новом году в нашей семье всё будет хорошо. Ну, и у Оксаны всё чтоб тоже – спохватилась. В час ночи Оксана вымыла тарелки и уехала домой. Хватит.
Во дворе стреляли и взрывали фейерверки, за автостоянкой жарили шашлыки. Пахло дымком и праздником. Решётку подвальной двери кто-то украсил мишурой. Везде бегали дети, играла музыка, гуляли и плясали люди с пластиковыми стаканчиками в руках. Оксана закружилась, как в водовороте, улыбаясь то одним, то другим незнакомым людям. Её пропустили к скамейке, усадили, на плече уже взялся откуда-то переливчатый дождь. Нет-нет, не надо шампанского… Было так весело! Первый раз за много лет. И казалось почему-то, что дома у неё тоже полно народу, свет, музыка, праздник и бенгальские огни.
«Надо было пойти к отцу, – думала Оксана в лифте, – познакомиться. А то что как дикая». Отец, конечно, был виноват, что бросил её. Не писал, не приезжал. Но думать теперь об этом не хотелось. Права Галка, у Оксаны не так много родственников, чтобы ими разбрасываться. Вот тётка, например, годами не звонит. Двоюродных братьев Оксана последний раз в детстве видела. А папашка звонит, беспокоится, спрашивает, как она себя чувствует. Радуется, что внучка будет. Подумаешь, «подселиться» хочет, ну и что? И сразу представила себе вместо нарядной толпы в квартире одного уютного Михаила Степановича в неизменной шерстяной кофте и очках. Бормочет телевизор. В центре стола салат, накрытый тарелкой, сковорода с картошкой и курицей завёрнута в толстое полотенце. Ну как, дочка, справили? Садись-садись, я сейчас рюмочку, а тебе чайку, да?
– Ау. Ау-яу, – Изаура вышла, потягиваясь, из темноты. Недовольна, что разбудили. Оксана, не обращая на неё внимания, прямо в сапогах прошла в комнату. Ну да, вот если закуток этот загородить как-нибудь, то вполне получится поставить там диван. И даже тумбочку с телевизором, чтоб было где прикорнуть. Девочка Варя будет бегать и шуметь, ночью плакать, обязательно нужен отдельный уголок! А для начала можно и в кухне нормальный диван поставить. Пусть приходит с диваном и живёт. По субботам будет с Варенькой гулять на площадке, носить за ней совочек и ведёрко…
Первого января утром Оксана, конечно, о своём порыве забыла. Она с удовольствием провалялась в постели часов до двух, потом не спеша под телевизор пожарила картошки с луком, сварила бульончик. Ходила по квартире целый день в ночной рубашке, только халат набросила сверху. Даже умываться было лень. Не успеешь оглянуться – стемнеет, а там и спать. Что там она вчера собиралась двигать и отгораживать? Помутнение, видать, у неё в мозгу вышло от Галкиного шампанского. Ей и так хорошо, одной. Никому здесь места нет, да, Изаура? А вчера, надо же, едва не позвонила – живи, мол, папа, приходи и живи…
Это «папа» никак у неё не получалось. Так и звала его с трудом по имени-отчеству и на «вы». То жалела, приближала, а то опять злилась. Может, это от беременности? Бывают же перепады настроения? Сегодня всё хорошо, а завтра всё раздражает. И он тоже. А потом опять – жалко, он же с добром к ней… Если он звонил старалась поласковее, в гости звала, но радости не было. Скорее бы ушёл, говорить не о чем. Здрассте, проходите, садитесь. Чайку? Один раз они совпали с Анатолий Палычем. И сидели чинно, как два ухажёра, причём неудачливых. Оба виноваты. Один бросил давно, а другой вообще женат. Разговор шёл туго и натянуто, то о погоде, то о животных. Изаура как раз крутилась под столом, она Анатолий Палыча почитала за своего, кокетничала. А ноги Михал Степаныча, пахнущие собакой, настороженно обходила стороной. Оксане было смешно, она заваривала чай и резала бутерброды, спиной к столу, и посмеивалась. Пусть-пусть поговорят!
– А вы, это, как, Анатолий…ну, насчёт Оксаны? – Решил, значит, проявить отцовскую строгость. Тоже мне. Оксана фыркнула, но вмешиваться не стала. Разберутся. Даже интересно, уж не жениться ли сейчас будет заставлять? Она ведь ничего не объясняла. Это Анатолий, это Михаил Степанович, мой отец. Познакомила.
– Я думаю, надо бы лоджию деревом отделать к весне. И сетку. Каждый раз по улице не нагуляешься с коляской, а тут ребёнок будет спать спокойно.
– Девочка будет спать.
Уточняет! Смех, да и только. Но Толя-то выкрутился. Его про Фому, а он про Ерёму. Хорош…
Михаил Степанович сидел и мучительно размышлял, как ему начать разговор. Он сразу понял, конечно, что это за кадр. Отец ребёнка. Не больно молодой, выглядит солидно – гладкий, чистый такой мужик, очки дорогие, усы причёсанные. Ему бы уже внуков иметь по возрасту, а не новорожденную. И похоже, что женат. А Оксана-то, видно, и не переживает особо. Не поймёшь их, современную молодёжь, чего им надо? Оксана-то ведь не девочка пятнадцать лет, уже под сорок, своей матерью воспитана. Уж кому-кому, а ей ли не переживать за то, что без мужа в роддом поедет? Ничего. Весёлая, спокойная. С чайником возится, на них даже внимания не обращает, мол, разберётесь. Разговоры по-мужски у Михаила Степановича не то что не получались, а как-то не приходилось давно. Он всё больше на кухне по хозяйству привык да в магазин. А поговорить бы надо, точно. Что это девчонке-то без отца расти? Но как спросишь-то? Неудобно. Был бы мальчишка молодой, а то ведь солидный мужчина. И так прикидывал, и эдак. А тот – про ремонт разговор завёл, бригада у него знакомая, лоджию он устроит. С одной стороны, Михаил Степанович, конечно, некоторое облегчение испытал. Себя теперь не в чем упрекнуть, сделал, что называется, всё что мог. Пусть этот Анатолий знает на всякий пожарный, что у Оксаны заступа есть. Но и разборок никаких не произошло. Хорошо, спокойно посидели. Чай у Оксаны вкусный, чашки красивые. Батареи тёплые. Плита и раковина блестят, на полу ни соринки, в комнате покрывало на кровати в струнку.
Дома-то за пацанами не наубираешься. Пришли и рюкзаки под вешалку бросили, ботинки поперек прохода оставили. В комнате у них на полу вперемешку валяются носки и учебники, насос велосипедный, скомканная бумага, трусы, диски, семечки россыпью. С ума сойдёшь. Светка не велит за ними убирать, ругает, воспитывает. В субботу у них трудовая повинность: взяли пылесос и швабру, наводят чистоту. Это слёзы одни, конечно, а не уборка. У Михаила Степановича просто сердце надрывается смотреть. Лучше б самому не спеша всё разобрать, но невестке он не перечит. Правильно она старается, приучает, только приучит ли? На зимние каникулы сделали внукам в комнате ремонт. Сын бригаду нанимал – две приличных женщины на обоях и армянин Гамлет шпаклевал и выравнивал. Старательный. Сделали быстро, обои поклеили и покрасили светло-синим. На полу линолеум серый, занавески-жалюзи, как в присутственном месте. Вместо кресла – куль из чёрной рогожи, так модно теперь. Комната большая, Михаил Степанович думал, что два дивана поставят напротив, как на старой квартире. А Светка купила им двухэтажные шконки железные, чисто нары, а вдоль другой стены длинный стол пристроили и стулья на колёсиках. Неуютная комната стала, а парни довольные. Ты, мол, дед, ничего не понимаешь.
Конечно, куда ему. У них с Динкой на двоих меньше восьми квадратных метров, но чище в два раза и приятней. Тут и столик, и диван. Телевизор маленький, чтоб не мешать никому. Собачья постелька. Динка в эту зиму что-то совсем обессилела, и артрит замучил. Еле-еле стала ходить. Грустная, щёки обвислые, спина плешивая. Не собака, а развалина. А сын с невесткой уже двух новых привезли. Кобелёк из Москвы, а сучка прямо из Финляндии. Маленькие, весёлые, прыгают и тявкают потешно, тонкими голосами. Динка растерялась. Они её в первый же день в оборот взяли, и скакали вокруг и покусывали, и играть приглашали. Тявкали, гавкали, визжали. А она и так никогда не играла, а тут совсем духом пала, мол, что же это, хозяин, чем я тебе не угодила, если ты ещё двух в дом тащишь? Обиделась и Костика больше в коридор встречать не выбегала. Легла на подстилку свою и морду на лапы опустила. Хоть рядом ложись! На спине загноилась шишка, вызвали ветеринара, он гной выпустил, но надо было обрабатывать. Вот ещё напасть! Светка качала головой, зараза, мол, одна, тех маленьких может заразить. И ещё сказала, что если собака так лежит и не встает, то у неё откажут лапы очень скоро и придётся усыпить. Динка даже головы не подняла, ухом не повела, хоть и умная, все слова понимает. Ей уже было всё равно, так обиделась. А Михаилу Степановичу не всё равно! Как это усыпить, позвольте? Это надо же, когда всё так стало с Оксаной слаживаться, когда он впервые серьезно подумал, что, может быть, вскоре у неё поселится, пришлось возиться с собакой. А она и это поняла. Отвернулась к стене. Лежит-лежит и вздохнёт, просто сердце рвёт! Или взглянет из-под морщинистых своих век – невыносимо. Михаил Степанович испугался, стал её тормошить. Миску в комнату перенёс, чуть не с ложечки кормил, поднимал под брюхо, вытаскивал на улицу гулять, толкал вперед, иди, мол, дура, а то ноги откажут! Ну не мог он её бросить, никак не мог! И Оксану тоже теперь не мог…
Рос живот, спина болела, отекали ноги. Пришлось уволиться из частной лаборатории, в субботу подняться не могла, так уставала. И уже не дежурила, конечно. Анатолий Палыч привёз Изауре на пробу новый корм для кошек-старушек. Она сначала нос воротила, а потом вошла во вкус, да так, что будила в пять утра и требовала еды. Оксана вставала, брела на кухню, не включая света. За окном было темно и пусто. То ветер, то порядком надоевший уже снег. Правый фонарь на стоянке перегорел, и его долго не могли заменить. Далёкий домик замело по самую крышу. Малышка тоже проспалась в животе и толкалась, желая доброго утра. Но Оксане было так грустно, что хотелось плакать и плакать. Изаура, эгоистка, поев, уходила спать на диван, а Оксана уже не ложилась. Думала. Как будет, что будет. Так и эдак выходило не в её пользу. Одна, всё равно одна. Вот, например, надо будет в магазин идти за продуктами или в аптеку, а на улице будет дождь проливной. Как она коляску возьмёт? Или на руках, под зонтиком? А если далеко, тяжело идти? Дома не оставишь одну. Она всю жизнь мучается и ещё одну такую же родит. Выходит, Татьяна права? «Ты о себе-то подумала, да. А о ребёнке? Каково ему будет? Аферистка ты, Оксанка! Ты и представить себе не можешь, что значит ребёнка растить, а уж одной…» Всё так, только исправить уже не получится. Оксана стояла у подоконника, уронив голову на руки, и всхлипывала…
В конце этого тоскливого и тяжёлого февраля жизнерадостная доктор Ускова отправила Оксану в больницу. Отругала основательно. Полчаса стыдила и выговаривала. Опять до слёз довела.
– На весы вставай, моя…Так, ты чего жрёшь-то, моя? Огурцы солёные? Сало копчёное?
– Н-нет..
– Ты ноги-то видела свои, а?
– Ви-и-идела…
Ноги были как тумбы, давление тоже врачу не понравилось.
– Зато моча, а? Как слеза! Ну-ну, не расстраивайся, моя! Подлечат сейчас немножко, покапают. В роддоме будешь лежать, познакомишься там с акушерами на всякий пожарный. Вот увидишь, понравится тебе!
И Оксане, как ни странно, понравилось. Она так волновалась дома, собираясь и суетясь, боялась что-то забыть из вещей, не доделать. Сто раз звонила Галке – что брать с собой, сто – Анатолий Палычу – чтоб не забывал кормить Изауру. Поминутно подходила к зеркалу, рассматривая свои отёкшие ноги и живот с отпечатавшимся следом пояса. То ей казалось, что малышка мало двигается там внутри, то – наоборот, слишком часто поворачивается. Вдруг с ней что-то не так? Утром в автобусе опять и опять перебирала в голове по пунктам: воду перекрыла, форточки, холодильник, телевизор из розетки… А полис? А сотовый? В больнице же почему-то пришло умиротворение. Ничего плохого врач приёмного покоя у неё не нашёл. Ну отёки, ну вес. Часто бывает, но проходит. Всё поправимо. В отделении наверху палатный врач оказался другой – молодая полная женщина с очень короткой стрижкой, весёлая и нестрашная. Она сразу отвела Оксану в процедурную комнату, где ей на живот надели пояс с датчиком. Оксана сидела, замерев на топчане, и слушала, как громко и ровно бьётся сердечко её девочки. Отлично бьётся, – подтвердила врач. Отлично!
И палата светлая, на четверых. Хорошо. Её место у окна. Очень удачно! Кровать удобная, Оксана постелила домашнее цветное бельё, поставила на подоконник косметичку и кружку. Уютно. Душ-туалет на две смежные палаты работал, правда, слив плохой и раковина очень небрежно почищена. Ну и что! Сразу после обхода все беременные потянулись обедать в столовую. Оксана сразу нашла свободное место за столиком, сходила за тарелками. Супчик куриный – объедение! Как она, оказывается, давно не ела супа, ленилась варить! А котлету пришлось отложить, очень солёная показалась. Доктор велела соблюдать диету почти без соли, чтобы быстрее согнать отёки. Ну и ладно, зато кисель розовый. Кисель! Это мама, наверное, последний раз такой варила для Оксаны. Густой. Оксана попросила в окошке у раздатчицы ещё стакан и выпила со ржаной горбушкой, как в детстве. После еды девочки из палаты отправились к холодильнику в коридоре за своими пакетами. У кого кефирчик, у кого пирожок, у кого яблоко. У Оксаны ничего с собой не было, только мятная конфета завалялась в кармане халата. Тоже вроде домашняя еда...
– Ну что, музыку включаю?
– Давай…
Напротив Оксаны у другого окна лежит Нина в толстых очках. Ей обследуют глаза. Оказывается с сильной близорукостью опасно рожать. Окулист приходит по средам, теперь пятница, значит, решение примут только на следующей неделе, а пока ещё что-то там обследуют и берут анализы. У Нины очень красивая пижама в вишнёвую крапинку по серому фону и халат в тон. Ещё у неё маленький компьютер, на котором она заводит музыку в тихий час. Классику и лёгкий джаз. Говорят, детям в животах это очень полезно – развивает, успокаивает и вообще. Нина вытягивается на койке, откладывает очки на тумбочку и под музыку сразу засыпает. Во сне она храпит, свистит и посапывает. И ночью тоже. Попробуй, засни под такую музыку! И панцири у коек скрипят истошно, стоит только повернуться-шевельнуться. А Оксана спала как убитая, ничего не слышала. Никакие шорохи и звуки её не беспокоили.
Соседка справа, Маша, лежит давно, больше месяца, приехала из другого города. У неё больные почки и сердце, кажется. Маша перехаживает, уже сорок первая неделя пошла.
– Ну что, схватывает? – каждое утро на обходе спрашивает её врач.
– Не-а…
Маша вышивает. Узор красивый и сложный: разноцветные загогулины на чёрном фоне. Остался только центральный завиток.
– Вот вышью и рожу, – уверенно говорит она. Машин муж – лётчик гражданской авиации, хочет сына. Пока непонятно, кто у неё в животе.
– А у тебя кто?
– У меня – девочка.
– А муж кого хочет?
– А у меня не муж, – подумав, Оксана ответила правду, – но он девчонку и хочет.
Маша вышивает быстро и ловко, кажется, что это очень легко: раз стежок, два. Один к одному, потом другим цветом, закрепить. Оксане даже завидно стало и очень захотелось что-нибудь тоже руками поделать. Она раньше вязала с удовольствием, шила. Можно малышке что-нибудь соорудить, носочки, там, шапочку.
– А я попрошу, пожалуй, чтобы мне шерсть принесли. У меня там завалялась где-то светло-жёлтая. Для девочки как раз подойдёт. Надо только ещё журнал какой-нибудь купить, где малышовые выкройки.
– И не боишься ты? – это Ира, третья соседка, которая у двери.
– В смысле?
– Ну, заранее готовить? Я со старшей дочерью, когда ходила, ничего не позволяла покупать, пока не родила. И первый день, как из роддома выписали, сидела пелёнки строчила. Не-ет. Я точно ничего не буду приготавливать.
– А как же? – забеспокоилась Оксана.
– Ну, как? Рожу, и начнут всё готовить. Сейчас за те пять дней, что не выпишут после родов, всё можно купить да постирать. Проще простого. Кроватку, пелёнки, ползунки. Всё в магазинах есть.
– Я тоже, – проснулась Нина, – ничего ещё не покупала. Мне там что-то свекровь приготовила, так я говорю, не приносите и не говорите мне, пусть у вас лежит. Тьфу-тьфу.
И сплюнули обе. Оксана задумалась. Если она сама ничего не купит, кто это у неё будет по магазинам бегать? Уж не Анатолий же? Бросит семью и вперед? Так и так придётся всё самой, против правил. И для выписки сложить – одеялко, пелёнки, чепчик. Она список видела в приёмном покое, надо бы сходить переписать. Кто ей чего приготовит? Никто…
– И что, прямо-таки ничего нельзя, даже кроватку? – уточнила Маша.
– Ну, это как получится, вот у меня одна знакомая девочка… – тут Ире позвонили, и остро интересный разговор пришлось прервать.
Ира вообще, кажется, всё время проводит с телефоном. И ещё у неё самый большой живот, просто огромный, а сама она вполне среднего телосложения и невысокая. Она готовилась к операции кесарева, не хотела рисковать. Ей по ультразвуку рассчитали вес плода около пяти килограммов. Врачи в отделении поделились на два лагеря – те, что верили в УЗИ и соглашались с операцией, и те, кто больше доверял своим рукам и считал, что Ире можно и самой попробовать. Каждый день шли дебаты. Её вызывали смотреть, слушать, беседовать. Отпускали в слезах, пугали, уговаривали, то в одну, то в другую сторону. Все подробности она с утра и до вечера обсуждала по телефону. С мужем, с мамой, с сестрой, со свекровью и дальше по подругам. Одно и то же по десять раз. Только она нажимала последний отбой, как в дверь снова заглядывала медсестра и вызывала в очередной раз в смотровую. Вернувшись, Ира обзванивала всех по второму кругу. Волновалась, что не все узнают новости.
– Алло, мам? Ну что, смотрела меня заведующая сейчас…
Дни текли спокойно и размеренно, и, как ни странно, Оксане не было грустно. Устойчивый круговорот событий, наоборот, вселял уверенность. Стабильность какую-то. Оксана втянулась в распорядок дня, несмотря на ранний подъём и взвешивание в шесть утра. В семь анализы. Завтрак, обед, ужин, процедуры, неспешные разговоры, обход. Каждый день теперь врачи, приставляя смешную айболитовскую трубку к животу, слушали, как там малышка. «Хорошо, довольная с утра», – комментировала заведующая. Палатная поддакивала: «Ага, сытая…» Ничего страшного не происходило, ничего плохого и болезненного не делали. Кололи мочегонные и капали капельницы, давали какие-то таблетки. Оксана послушно пила, даже не спрашивала, от чего они. Отёки потихоньку уменьшались. Настроение было на редкость хорошим. Вся тоска, печаль и скука последних недель ушла без следа. Всего за несколько дней Оксана замечательно сдружилась с девочками в палате, уже обменялись телефонами. Оказалось даже, что Ира живёт через два дома. Можно будет потом увидеться и с колясками вместе гулять. Столик у них в столовой теперь был свой, на четверых. Очередь друг другу занимали в процедурный кабинет или в душ. Маша от окошка в раздатке, куда прибегала самая первая, весело кричала:
– Девчонки, кому сколько хлеба?
Маша поправилась на двадцать пять килограммов, непонятно было только, где они у неё расположились?
– Меня свекровь ругала, – рассказывала она с гордостью, – мать тоже приходила специально ругать. В женской консультации костерили на чём свет стоит, обещали, что отеку вся и ходить не смогу. Ничего, хожу.
Оксана со своими десятью кило, за которые доктор Ускова на все лады распекала, и со своим гренадерским ростом чувствовала себя просто Дюймовочкой.
– Так ты бы перетерпела! Потом, знаешь, худеть – с ума сойдёшь!
– Да не могла я терпеть! Я с кухни не могла уйти! Сварю макароны на всех и съем. Ем, а сама уже в другой кастрюле заново воду ставлю. На меня муж наорёт, всё спрячет, за телевизор прогонит в комнату, а я в туалет у него отпрошусь, потихоньку батон стащу и в туалете ем. Ела-ела, а теперь не могу, не лезет.
– Теперь тебе уже рожать надо!
– Ну, ещё такого никогда не было, чтобы кто-нибудь не родил. Как-то и я…
Так потихоньку за разговорами проходило утреннее время, а потом – завтрак, часы побегут быстро один за другим. Только Маша устроится со своим вышиванием, подложит подушку под спину, Нина заведёт музыку у себя в уголке – уже обход, капельницы. Глядишь – обед подоспел, после обеда тихий час. Раньше Оксана и представить не могла, что днём заснёт, после дежурства всегда дотягивала до вечера. А нет-нет да и сморит на часик. Проснутся – полдник. Сок и булочка. Полдничали всегда в палате, Ира кипятила воду в маленьком чайнике, заваривала в отдельной кружке на всех.
– Я когда с первой поехала, у меня воды дома отошли ночью…
Из всей палаты только у Иры уже есть ребёнок – дочка десяти лет, остальные в первый раз. Разговор про роды – самое интересное. Раньше дома одна Оксана боялась, как это будет, все рассказы Татьянины и Галкины почему-то именно пугали. Боялась боли, своего незнания, а самое главное, пугала возможность сделать что-то не так с ребёнком. Здесь же, в больнице, а собственно, уже в роддоме, потому что этажом ниже располагалось родильное отделение, всё как-то встало на свои места. «Никогда такого не было, чтобы кто-нибудь не родил».
– А больно, Ир?
– Ну да, конечно. Но знаешь, боль пройдёт, а у тебя будет ребёнок. Это знаешь, как здорово!
«Боль пройдёт, а у меня будет ребёнок».
– А я на курсы ходила в консультации, – Нина как всегда должна немножко на себя перетянуть инициативу, – там учили дышать правильно. Как собака, быстро-быстро. Говорят, помогает.
– Ну, не знаю, – возражает Маша, – надо акушерку слушаться.
– А если плохая акушерка?
– Как плохая? – забеспокоилась Оксана.
– Да ладно, девчонки, всё сами поймёте, когда рожать поедете! – У Иры решился вопрос об операции, и она взялась за телефон, потеряв интерес к дискуссии, – да, мам, меня кесарят в четверг…
– Конечно, ей хорошо, – вступает Нина, – её усыпят, разбудят и ребёнка дадут, а нам мучиться…
– А ты не настраивайся на мучение, – возражает Маша, – да, Ир?
Ира кивает, у неё теперь муж на проводе.
– Аллё, Саш? Кесарят меня в четверг, сказали. Да. Да.
«Не настраивайся на мучение…»
После полдника все выходят в холл на диваны, в полшестого начинается милицейский сериал про овчарку, потом ток-шоу на другом канале, потом мелодрама по второму. Разрешают смотреть до десяти. Уютно, в глубине коридора на посту горит свет. В раздатке гремят тарелки – скоро ужин. Диваны глубокие, удобные, мягче даже, чем матрасы на койках в палате. Цветов много, все подоконники заставлены, и ещё большие фикусы в кадках, пальма. И чисто везде – красота! В рекламную паузу можно смотреть в окно. Оксана уже привыкла дома во двор глядеть и тут сразу стала искать вид получше. Из палаты не интересно, там просто двор пустой, деревья, переход между корпусами больницы, в котором окна до середины замазаны белой краской. Ничего не видно. Из холла и коридора видна оживлённая улица – остановка автобуса, несколько магазинов, работающих до позднего часа, маленькое кафе. У входа всегда курит охранник в костюме, входят и выходят посетители. Однажды вечером у кого-то был банкет, Оксана из-за занавески долго рассматривала нарядных весёлых людей. Девушки выходили проветриться прямо в платьях, без шуб и пальто. Всё было видно с третьего этажа, бусы, сумочки, взбитые парикмахерские причёски. Люди были непривычно близко, не то что из Оксаниной кухни. Там на улице было шумно и весело, подъезжали автобусы и маршрутки, хлопали двери магазинов, разговаривали и смеялись люди. Даже немножко обидно было за тот одинокий домик в снегах, оставшийся в Оксанином окне. И по детской площадке она соскучилась. Кому сказать! Часто звонила Галка, тоже скучала одна на работе:
– Как я тут буду, пока ты в декрете? Кондратьевна все время бухтит, Елена молчит. И я как дура болтаю без умолку…
– А ты плеер купи, – советовала Оксана, – классику будешь слушать. Или пусть тебе Вадим разных песенок запишет веселых. Так и работать веселее будет.
– Он, пожалуй, запишет!
– Ну что, опять?
– Не опять, а снова. Мама, видите ли, слишком часто приходит…
– Это я, ага, – забубнила над ухом Ира, – кесарят меня в четверг, уже решили…
– Подожди, Галь, – Оксана не сразу выбралась от мягкой диванной спинки, – сейчас я на лестницу выйду. А то не слышно ничего.
На лестнице было прохладно и пахло табаком. Кто же это здесь курит, роженицы?
– Что ты говоришь, Галь?
Внизу в родильном отделении приоткрылась дверь на площадку, выпустив тяжёлый глубокий стон: «О-о-о», а потом на одной высокой ноте неестественный животный крик: «А-а-а…» И успокаивающий, баюкающий голос, спокойный, как мамин: «Продыши, продыши, давай. Не трать силы, не кричи, продыши!» Оксана замерла, рука телефоном застыла у лица. Первый голос всхлипнул и затих, а второй подбодрил: «Во-от, во-от, а теперь давай… Давай!» Дверь хлопнула, и всё стихло. Дрожали ноги, и в животе стало как-то тяжело.
– Оксан, Оксан! – кричала Галка в трубку, – Куда ты пропала?
– А? Да здесь я. Ну и что, маме уже нельзя прийти?
Оксана слушала Галкины обычные жалобы, ничего принципиально нового, а сама думала: «Вот оно как, и у меня так будет. Буду терпеть, и слушаться, и дышать буду, а кто-то добрый, домашний будет меня увещевать, мол, потерпи, не страшно. Страшно». Внизу опять хлопнула дверь, щёлкнула зажигалка. Оксана подошла к краю лестницы и заглянула в щель между перилами. Белый рукав халата и тонкая женская кисть. Врач?
– Эй, кто там? – спросил такой похожий на мамин голос. – Патология, что ли?
Это их отделение патологии беременности.
– Да, патология, – откликнулась Оксана и нерешительно спустилась на несколько ступенек вниз, – а вы врач?
– Ну да, врач, – немолодая усталая женщина в хирургическом чепчике курила, быстро затягиваясь и выдыхая дым вниз, в лестничный пролёт, чтобы не шел на Оксану. – Иди наверх, я дымлю, да и холодно здесь!
– А можно с вами на роды договориться? – вдруг выпалила Оксана.
Почти все выходные Оксана проспала. Теперь, когда она так внезапно договорилась с гинекологом, ей уже не было так страшно. До завтрака она дрыхла как убитая и еле-еле успела, после еды опять улеглась и продремала до обеда. Потом тихий час – опять заснула, но вечером всё-таки вышла со всеми в холл. По телеку, видимо, ничего интересного не было, потому что девочки сидели просто так в зыбких сумерках, не включая света. «Сидим как кошки, – подумала Оксана, – как Изаура на подоконнике. Щуримся и моргаем, ни о чём не думая. Просто ждём…» С шести до восьми по отделению с топотом и шумом, как толпа, бегала санитарка приёмного покоя. Разносила передачи. Она издали уже начинала выкликать фамилии и пакеты не в палаты заносила, а ставила у двери.
– Бокарёва! Бо-ка-рёва? Есть такая?
– Да!Да! Сюда несите, – завопили Маша с Ниной, – Оксан, тебе приволокли! Смотри, какой пакетище!
Странно, от кого бы это? Оксана вообще никому не велела продукты таскать – меньше соблазнов. Кормили здесь вкусно, на ночь давали кефир. Что ещё на девятом месяце нужно? Вафельку или конфету на полдник. Два дня назад Анатолий Палыч принёс груши и бананов связку, так пришлось уже вчера девчонок угощать – испортится всё, пока одна съешь. Нет, он не мог. В плотном черном пакете друг на друге аккуратной стопочкой стояли пластиковые судки, сбоку плотно убралась двухлитровая банка бульона с плавающими внутри крупными кусками мяса. Галка сроду так не готовила, да у неё и плошек таких не наблюдалось, одни кастрюли. С работы ещё кто-то? Нина Кондратьевна? Глупости какие-то! И уже разглядев завалившуюся в угол записку на тетрадном листке, наконец, поняла от кого это. «Ешь, доченька, тебе нужно домашнее, вкусное и питательное. Витамины, мясо. Надо будущему ребёночку белки, жиры и углеводы. Мы тут с Анатолием всё вам приготовим дома, приберём. Кошка жива-здорова. Назавтра с сантехником договорился, а то унитаз течёт. Кушай, не стесняйся и звони. Наши все привет передают. Папа».
– Алё, Оль? Я тебе не звонила ещё? Меня кесарят в четверг, точно уже, – Ира заглядывала через плечо и делала большие глаза.
Холодец с крупными дольками чеснока и оранжевыми колёсиками моркови. Сам, что ли, готовил? Скумбрия горячего копчения, винегрет, жареная картошка с луком, маринованные помидоры. Дурак, что ли? Это надо догадаться – ей принести всё это! Ей грамма соли лишнего не позволяют! Разгрузочные дни чуть ли не через день велели дома делать! Воду с чаем приплюсовывать и отчитываться! А он! Помидоры, рыба солонущая! Холодец оглушающе пах, чесночок влажно поблёскивал через прозрачную крышку банки, картошечка была нарезана идеально ровными брусочками. Защипало в носу, то ли от запахов, то ли от слёз…
– Ой, это кто это тебя так?
Оксана в ярости зашвырнула пакет на нижнюю полку в холодильнике и дверью шарахнула. На хлопок моментально среагировала медсестра на посту и забубнила машинально, не отрываясь от журнала:
– Тише, тише, девочки! И подписать не забудьте все продукты, а то придёт завтра проверка, всё ведь повыкидываем…
«И пусть бы выкинули, и хорошо!» – думала Оксана, лежа в палате одна и глотая злые слёзы. Так нельзя, конечно, и плакать вредно, и сердиться, а что делать! Хоть бы позвонил, дурак старый, спросил, чего принести! И Толя тоже хорош! Ему ключ дала исключительно ради Изауры, а он отдаёт кому ни попадя! Раньше не позволял себе такого, а теперь – вон чего, родственничек появился. Папаша! Унитаз он чинит! Вот так приедешь, а он поселился уже, мебель переставил и замки врезал! Откуда она знает, что он за человек? Может, мать-то не зря разошлась. За стеной кончилась реклама и заиграла заставка мелодрамы. Симпатичный богатый брюнет ухаживал за бледненькой простушкой, и вчера уже было ясно, что поженятся, если бы не вмешалась якобы беременная секретарша брюнета. Интересно было, как они выкрутятся, Оксана с нетерпением ждала развязки весь вечер, а теперь вообще расхотела смотреть. Ну и пусть. Так она плакала и плакала и не заметила, как заснула. Проснулась в полном изумлении глубокой ночью. Надо же, и не слышала, как девочки умывались и укладывались, как Нина включала очередную колыбельную на своем ноутбуке, как потом храпела. Как Ира ворочалась большим животом и отправляла последние эсэмэски, как Маша встряхивала простыню, долго расчёсывала свои длинные волосы и громко стучала ложечкой по стенкам кружки, размешивая в кефире сахарок. Это всё стали привычные звуки Оксаниного вечера и ночи, почти родные. Как она будет без них дома? Ещё день-два, и её выпишут, а девчонки останутся вместе. Или, того хуже, всех отпустят, Иру заберут в родильное, а Оксана останется в палате одна. Слёзы опять полились – не остановишь. Чтобы не разбудить девочек своими всхлипами, Оксана тихонько встала и вышла в коридор.
Было тихо, свет в холле и на посту не горел. За окном лежала пустынная грустная улица. Тёмные витрины и подъезды, ни огонька в окнах. Было, наверное, часа три – мёртвое, глухое время, ни одной машины не проехало мимо. Ни снега, ни ветра, ни шевеления ветки. Тоска, тоска, опять тоска… Оксана вспомнила про пакет в холодильнике – вовремя! Надо выбросить сейчас всё, оставить только плошки и банки, а вымыть уже дома. Внутри холодильника было светло и весело, полочки пестрели пакетами разной величины, из которых выглядывали горлышки йогуртов, яблочные бока и яркие упаковки разнообразной еды. Вкусно пахло колбасой и ванилью, как перед праздником. Оксанин пакет был самым большим и занимал почти всю нижнюю полку. Сейчас бульон в унитаз, холодец тоже в унитаз, а рыбу надо завернуть поплотнее, чтобы не пахла, и в помойное ведро. Оксана вытащила пакет, захлопнула холодильник. Опять стало темно и неуютно, зато в туалете загорелись и загудели сразу все лампы, заливая маленькое помещение неестественным хирургическим светом. Пакет Оксана водрузила на стул, где обычно складывали одежду, и стала вытаскивать продукты по очереди. Плошки она временно ставила на раковину. На дне под банкой обнаружилась отглаженная льняная салфетка с вышивкой по периметру. На салфетку Оксана поставила банку с холодцом, так случайно получилось, потом решила попробовать чуть-чуть и съела всё прямо пальцами до дна. Картошка была совсем холодная, но всё равно такая вкусная! И рыба! И мясо из бульона мягкое, просто таяло во рту. Оксана уничтожила всю передачку, вытерла банки припасённой тут же булкой и запила бульоном.
Вот это да! Кто у них так готовит, интересно? Сноха? Оксана представила себе, как папаша просит её сварить в больницу для дочери. Или они всегда так едят? Суп с кусищами мяса, холодец тоже. Богато готовят. Если так хорошо живут, что же тогда папашка-то к ней просится? Не от хорошей же жизни и не от безумной любви к ней, к Оксане… Нет. А кто её любит, Толя? Наверное, как может. Галка? Галка бедная, ей бы самой прислониться. Бултых – повернулась малышка в животе. Вот она будет любить, да. По-настоящему будет. И никто больше им не нужен, ни папы, ни дедушки какие-то непонятные. Только мама и дочка. И звонить они не будут никому, благодарить. Съели и съели. Проголодались! Их же двое. Оксана собрала банки, сложила всё в пакет и в холодильник и пошла досыпать ночь.
В четверг на выписку она опять рыдала, и Ирка перед тем, как её увели в операционную, рыдала тоже, и Маша, у которой в шесть утра отошли воды. А особенно рыдала Нина, которая оставалась одна. А санитарка, помогающая Маше собрать барахло в узел, чтобы идти в родильное, удивлялась и ругалась. «Что вы убиваетесь, как по покойникам? Беременные называется! Ну? Ты чего ревёшь-то, дура, силы береги…» Никто её не слушал. Анатолий Палыч смог приехать только после тихого часа. Оксана уже ждала внизу в вестибюле и сердилась. Хотя что сердиться? Он человек подневольный. Быстренько довёз до дома и обратно – в Москву надо ехать за собачьими пальтишками, какой-то салон новый ему сделал заказ. Пусть уезжает! Оксана уже, кажется, отплакала на всю оставшуюся жизнь. Хотела теперь скорее к себе домой, на свою кухню и тахту, к стосковавшейся Изауре и привычному сериалу.
– Ну, давай. Пока. Осторожно там, в Москве, – чмокнула быстренько Анатолия в щёку, – ты не ходи, раз торопишься, у меня пакет не тяжёлый. Давай ключ.
– Нет ключа.
– Как нет? Потерял?
– Он у этого… ну, у отца твоего. У Михаила Степановича.
– Как это?
– Так он там унитаз ремонтировал, я же не могу вечно при нем сидеть!
– И ты его оставил?!
– А что? Нормальный мужик, не чужой же.
– Да как не чужой! С октября знакомы. Два месяца по телефону разговаривали да несколько раз виделись. Отец называется! Бросил нас с матерью, мне трёх лет не исполнилось, а теперь его сын с квартиры выживает, я так понимаю, вот он у меня и окопался! А ты ему, пожалуйста – ключ! Кто тебя-то просил?
Анатолий Палыч, видно было, сильно растерялся, заволновался. Всё-таки квартира, не что-нибудь. Очки даже снял. Это у него привычка такая, когда нервничает, начинает стёкла протирать. Вид у него при этом становится глуповатый и беззащитный. Ни поругать, ни пошуметь – жалко.
– Ну ладно, – вздохнула Оксана, – что теперь. Поднимусь и посмотрю, что он там в квартире-то оставил.
– Да нет, он не такой. Он мужик нормальный. Рыбу жарит – пальчики оближешь. В тесте.
– Это где же это ты ел?
– Да здесь же и ел, у тебя. Он сырую принёс и сготовил.
– Ну, спелись!
– Может, всё-таки подняться с тобой?
– Нет, не надо. Сама.
Вот дом. Незнакомый и большой, как муравейник. Тот, который сначала казался чужим и неуютным, а теперь родной. Свой. И запах хороший – варёной картошкой пахнет и рассолом. Дом, милый дом. Только дверь ключом не открылась, пришлось звонить. Так и знала!
Вошла молча. Сапоги снимает и не поворачивается. А он открыл и назад отскочил. Будет, будет ругать! Пакет в угол поставила, тяжёлый, видать. Что уж Анатолий, не мог проводить? Взрослый человек, беременную женщину до подъезда довёз и бросил! К двери из кухни вышла Изаура и потёрлась Михаилу Степанычу об ноги, загнула хвост. На хозяйку смотрела настороженно и недовольно. Сердилась.
– Я, это Оксан, тут… э… Здравствуй.
– Привет, – и посмотрела так, как Верка, господи, господи… Прошла вперевалочку по комнате, осматриваясь, в порядке ли всё. Он накануне прибрался, пол протёр. А раскладушку ещё утром собрал и в закуток, в уголок задвинул. Когда ночевал, на диван лечь не решился. И вообще поменьше старался вещей трогать. Когда картошку чистил, шкурки на газету бросал. Вдруг какой-нибудь не тот тазик вытащит, а Оксана и заметит.
– Иза, Иза, девочка моя, ты что, Изаура, – кошка подошла, наконец, задрала усатую седую морду.
– Ау-яу, – мол, где пропадала так долго, а мы тут с ним вот куковали…
– Есть будешь? Ну, то есть ужин того, готов.
– Рыба?
– Что?
– Рыба, говорю, на ужин-то?
– Почему рыба? Винегрет. Котлетки. Пюре. Всё домашнее.
– Это из какого же, значит, дома?
– Как понять из какого. В смысле сам варил. Садись, – дрожит, дрожит голос-предатель. Ка-ак зыркнет. Сейчас кричать начнёт. – Ты садись, это, Вер, то есть Оксан…
– Запутался? – села тяжело. Живот большой стал, поправилась. Надо бы стол отодвинуть и переставить табурет кошачий.
Ели молча. Один раз только она спросила – хлеб есть в доме? Бросился скорее: какой, ржаной, белый? Батон мягкий, утром только из булочной. Плечами только пожала. И он ничего не говорит. А что сказать? Что у Динки на той неделе отнялись ноги и Костик её отвёз в ветлечебницу на усыпление? «Так будет лучше!» Кому лучше? Михаил Степанович до последнего сомневался, что Костик сможет. Динка два дня лежала, не вставая, только смотрела. И так смотрела, что лучше б Михаила Степановича самого усыпили, чем это видеть. Анатолий предлагал приехать и посмотреть, случайно созвонились в самый такой момент. Отказался. Невыносимо было представить, что именно он придёт и тоже скажет, что лучше, мол, укол – и всё. Как потом с ним разговаривать? У Оксаны видеться? Нет уж, пусть дети сами, если могут.
Рано сдались, он считал, надо было лечить, поднимать, таблетки какие-нибудь, уколы. Светке не до этого, у неё уже новые собачки, новые проекты, планы. «Ветеринар, папа, вон каких денег стоит. Таскать её – издеваться. А на дом если, так это вообще ползарплаты…» А он уколы мог бы сам делать, людям же делал! Матери, жене колол. На них-то не изобрели такого усыпительного средства, чтобы раз – и до смерти. До конца мучились, страдали. Мать стонала, таблетки тогда были плохие, выписывали в поликлинике мало. Только коротко впадала в забытье и опять. А Соня кричала, спать не могла. У неё метастазы были в костях, в позвоночнике, в рёбрах. Всё поражено. Раковая болезнь, сказал доктор в диспансере. Болело сильно. За что? А умерла – задохнулась. Мать холодную утром нашёл, а Соню за руку держал. Динку же просто унесли на одеяле, а он всё оправдывался – полечат тебя, Диночка, посмотрит доктор. Иди-иди. С Костиком не поругаешься. Он промолчит, а потом по-своему сделает. «Уйди, дед», – плечом отодвинул в коридоре. А собака голоса не подала, хоть бы завыла или залаяла. С тех пор он не мог дома. Подстилку Светка выбросила, миски. Не помогло. Уехал сюда, отвлёкся хотя бы за делами. Помыть-прибрать. Унитаз пришлось капитально, за кошкой. Анатолий рад, ему не заезжать, время не тратить. Хороший человек, хоть и женатый. Переживает тоже за Оксанку-то. Такого бы зятя. Домой не ходил, Костику позвонил только. Потом немножко отошел и за вещами съездил. Потом в сарайку на старую квартиру, там одеяло нашлось ватное. Проветрил и нормально, даже не рваное, хранилось хорошо. В два приёма перевез одеяло это, раскладушку и коляску…
– Ой, Оксан, я же что? Я же тебе сюрприз! Не смотри, что малость старовата, там, можно на лоджии поставить спать, или как-то ещё почистить. Я сам-то промыл всё…
– Чего это?
– Сейчас-сейчас, сиди, – вскочил, засуетился, забегал, вытирая руки о ситцевый фартук. Господи, где только взял его? И кофта бабская, вязаная, «домашняя». Убежал куда-то, долго скрипел, хлопал дверью лоджии. Оксана покорно ждала, когда он ещё что-то такое ей покажет. Тогда можно будет спокойно поблагодарить за обед-ужин, и вообще, а потом распрощаться. Остаться, наконец, одной, включить телевизор, вытянуть ноги.
– Вот, гляди! – папашка вывез на середину кухни громоздкую «лежачую» коляску старого образца. Ярко-красная, с надвинутым широким капюшоном, длинной ручкой и растянутой сетчатой корзиной внизу, она производила монументальное впечатление. Ужас!
– Что это? – громко спросила Оксана, сразу заводясь. Она внезапно почувствовала, как устала. Такой бесконечный день! Ревела, ждала, нервничала, теперь вот цирк этот, и папаша-клоун! Где он раздобыл это чудище? Заранее ж ничего готовить нельзя. И сама вдруг испугалась. Конечно, нельзя! Это плохая примета, сглазить можно или ещё чего-то. Ребёнок ещё не родился, а уже приготовили. Не получилось бы, что зря готовили. И сама уже на себя рассердилась за эти мысли. Что он здесь вообще…
– Что это?! – закричала Оксана. – Что?
А он вжал голову в плечи, почти машинально. Попятился, улыбка дурацкая слетела с лица мгновенно.
– Это, ну, как чего – девчонку катать будем…
– Что?! Какую девчонку? Ты хоть знаешь, что заранее ничего нельзя, помощник? Тоже мне! Кто тебе дал право здесь распоряжаться. Это мой дом, понял?!
А он кивал мелко и жалко, мол, понял-понял.
– Уходи немедленно! Ты мне никто! Ты мне! Не! Нужен! – кричала Оксана почти в истерике, но чувствовала и видела сама эту истерику, как будто со стороны. – Чтобы духу твоего!
Он побледнел, пошатнулся, потом засуетился опять по кухне. Руки тряслись, пока развязывал фартук, схватился за раковину, упали ложки, бросился поднимать и ударился об эту чёртову коляску. И не жалко его нисколько!
– Что ты волочёшь мне разное старьё как к себе домой? Её в помойку надо, рухлядь эту, выбросить!
– Уйду-уйду, – бубнил он, подбирая ложки, – сейчас-сейчас, Оксаночка, сейчас, не волнуйся…
– Давай! И хлам этот свой забирай! Нет, постой, я сама сейчас выброшу, а когда вернусь, чтоб ключ под ковриком лежал, а тебя здесь не было! Никогда!
Он всё продолжал бубнить, а Оксана, всхлипывая и тяжело дыша, уже влезала в рукава дублёнки. Довёл! Доигрался! Коляска мешала в коридоре, с ней стало узко и неудобно. Хорошо хоть в лифт убралась без проблем. Спицы у неё были ржавые, но основание крепкое и капюшон не рваный. Немного попахивало от неё старым деревом и прелью, но вполне ничего. Где он только её взял? Оксане, конечно, такую не надо, пусть ей Анатолий Палыч купит новую, современную и красивую. А он купит! Купит! Обещал помогать, пусть помогает. А эту рухлядь сейчас куда девать, не к контейнерам же катить? Вроде жалко. Оксана немного успокоилась, постояла на первом этаже, читая объявления на доске у лифта. Над телефонами сантехника и электрика блестела глянцевая табличка: «В подъезде ведётся видеонаблюдение». Вот интересно! Что примерно про неё люди подумают, когда увидят такую запись – большая, как медведь, зареванная женщина с огромным круглым животом и с коляской.
На улице совершенно стемнело, похолодало и поднялся сильный ветер, который, кажется, сдул всех прохожих со двора, несмотря на не поздний ещё час. Куда её, телегу эту? К детской площадке, что ли, вывезти, вдруг кому-то понравится? За забором автостоянки было совершенно безлюдно, калитка на площадку приоткрыта. Впервые Оксана видела все эти лесенки и горки наяву, вблизи, а не сверху. И вообще впервые была здесь. Снег был плотно утоптан везде, а перед входом почищен до асфальта. Под фонарём на столбе тоже висели объявления: «куплю-продам», «требуется няня» и «Дед Мороз у вас дома». Оксана провезла коляску мимо карусельки, мимо качелей-доски и лавочки для мам. За ручку держать было удобно, колеса ехали плавно, не скрипели. «Оставлю, – думала Оксана, – оставлю, ничего мне от него не надо. А завтра подберет кто-нибудь, нормальная коляска…» Ещё раз повозила её машинально туда-сюда. Присела на лавочку и опять повозила. Можно и погулять немного, воздухом подышать. Ей полезно. Тут, кстати, не ведётся видеонаблюдение? Даже смешно! Сидит такая клуша в толстенной дублёнке, кругом завывает ветер, вокруг ни души. А она колясочку пустую туда-сюда, туда-сюда! Домой надо, а то сейчас замерзнет, простудится, не дай бог! Оксана подняла голову к дому, выискивая в мозаике горящих окон свои тёмные. Ага. Раз, два, три – от края. Здесь кондиционер у соседей сверху и чуть левее, а это вот её? Или нет? Вместо ожидаемой стеклянной «раскладушки» лоджии и тёмного прямоугольника кухни она увидела ярко освещенное теплое окно и тщедушную папашину фигурку в нём. Он влез на подоконник и, прижав лицо и ладони к стеклу, выглядывал Оксану в ветряной темноте двора. Вдоль стекла из стороны в сторону озабоченно ходила Изаура. Волнуется! Оксана встала, чтобы её было лучше видно, и помахала ему рукой. Я здесь, не волнуйся! Я здесь, папа…

Приложенные файлы

  • docx 14386875
    Размер файла: 141 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий