А Березки молчат, слушают да растут сколько сил хватает. Тогда Гадюка свое ядовитое слово вставила. Кожа на руках Люсеньки была розовато-прозрачная, с голубыми жилками. Когда старшая девочка Инна


Пояснительная записка
Рабочая программа учебного предмета «Родная литература» для 5-9 классов разработана в соответствии требованиями федерального государственного образовательного стандарта основного общего образования (далее – ФГОС ООО) на основании приказа Министерства образования и науки РФ от 31.12.2015 № 1577 «О внесении изменений в ФГОС ООО, утвержденный приказом Минобрнауки РФ от 17.12.2010 №1897», с учетом положений Концепции преподавания русского языка и литературы в Российской Федерации, утвержденной 9 апреля 2016 г., № 637-р, на основе примерной программы по учебному предмету «Родная литература» 5- 9 класс (ФГОС ООО) департамента образования Белгородской области ОГАОУ ДПО «Белгородский институт развития образования»,Белгород 2017 г.
Содержание программы каждого класса включает в себя произведения (или фрагменты из произведений) родной литературы, помогающие школьнику осмыслить её непреходящую историко-культурную и нравственно-ценностную роль.
Критерии отбора художественных произведений для изучения: высокая художественная ценность, гуманистическая направленность, позитивное влияние на личность ученика, соответствие задачам его развития и возрастным особенностям, культурно-исторические традиции.
В программе представлены следующие разделы:
Древнерусская литература.
Русская литература XVIII в.
Русская литература первой половины XIX в.
Русская литература второй половины XIX в.
Русская литература первой половины XX в.
Русская литература второй половины XX в.
Творчество поэтов Белгородской области.
Контроль уровня литературного образования.
Учебный предмет «Родная литература» как часть образовательной области «Родной язык и литература» тесно связан с предметом «Родной язык». Родная литература является одним из основных источников обогащения речи учащихся, формирования их речевой культуры и коммуникативных навыков. Изучение языка художественных произведений способствует пониманию учащимися эстетической функции слова, овладению ими стилистически окрашенной родной речью.
Программа учебного предмета «Родная литература» предназначена для изучения в 5-9 классах и рассчитана на 17 часов.
Класс Количество часов в неделю Количество часов в год
5 0,5 17
6 0,5 17
7 0,5 17
8 0,5 17
9 0,5 17
Итого 2,5 85
В данной программе предусмотрены часы на выполнение практической части программы.
Контрольные работы: в V- IX классах - 2 сочинения.
Форма организации образовательного процесса - классно-урочная: традиционные уроки (усвоение новых знаний, закрепление изученного, повторительно-обобщающий урок, комбинированный урок, урок контроля знаний, урок развития речи); нестандартные уроки: зачёт, семинар. Виды и формы контроля:
письменный ответ на вопрос;
сочинение на литературоведческую тему;
проект.
Цель программы: воспитание уважительного и бережного отношение к родной литературе как величайшей духовной, нравственной и культурной ценности русского народа.
Задачи:
- формирование способности понимать и эстетически воспринимать произведения родной литературы;
– обогащение духовного мира учащихся путем приобщения их к нравственным ценностям и художественному многообразию родной литературы, к отдельным ее произведениям, к произведениям писателей и поэтов Белгородской области;
- приобщение к литературному наследию своего народа;
- формирование причастности к свершениям и традициям своего народа, осознание исторической преемственности поколений, своей ответственности за сохранение культуры народа;
- формирование умения актуализировать в художественных текстах родной литературы личностно значимые образы, темы и проблемы, учитывать исторический, историко-культурный контекст и контекст творчества писателя в процессе анализа художественного литературного произведения.

Планируемые результаты освоения учебного предмета
Личностные результаты должны отражать:
- формирование общей культуры и мировоззрения, соответствующего практике сегодняшнего дня;
- осознание себя представителями своего народа и гражданами Российского государства;
- формирование чувства любви к Родине и патриотизма;
- формирование основ коммуникативной компетентности в общении;
- совершенствование духовно-нравственных качеств личности.
Метапредметные результаты должны отражать:
- умение понимать проблему, выдвигать гипотезу, структурировать материал, подбирать аргументы для подтверждения собственной позиции, выделять причинно-следственные связи в устных и письменных высказываниях, формулировать выводы;
- умение самостоятельно организовывать собственную деятельность, оценивать ее, определять сферу своих интересов;
- умение работать с разными источниками информации, находить ее, анализировать, использовать в самостоятельной деятельности.
Предметные результаты должны отражать:
- осознание значимости чтения и изучения родной литературы для своего дальнейшего развития; формирование потребности в систематическом чтении как средстве познания мира и себя в этом мире, гармонизации отношений человека и общества, многоаспектного диалога;
- понимание родной литературы как одной из основных национально-культурных ценностей народа, как особого способа познания жизни;
Содержание учебного предмета
5 класс
Введение (1)
Слово как средство создания образа.
Из литературы XIX века (4)
Русские басни.
Л.Н. Толстой. Басни «Два товарища», «Лгун», «Отец и сыновья». Сведения о писателе. Нравственная проблематика басен, злободневность. Пороки, недостатки, ум, глупость, хитрость, невежество, самонадеянность. Основные темы басен. Приёмы создания характеров и ситуаций. Мораль.
В.И. Даль. Сказка «Что значит досуг?» Сведения о писателе. Богатство и выразительность языка. Тема труда в сказке. Поручение Георгия Храброго – своеобразный экзамен для каждого героя, проверка на трудолюбие. Идейно-художественный смысл сказки. Индивидуальная характеристика героя и авторское отношение. Использование описательной речи автора и речи действующих лиц.
Н.Г. Гарин-Михайловский. Сказка «Книжка счастья». Сведения о писателе. Образы и сюжет сказки. Социально-нравственная проблематика произведения. Речь персонажей и отражение в ней особенностей характера и взгляда на жизнь и судьбу. Отношение писателя к событиям и героям. Мир глазами ребёнка (беда и радость; злое и доброе начало в окружающем мире); своеобразие языка.
Сочинение "Зло и добро в сказке".
Поэзия ХIХ века о родной природе (2)
П.А. Вяземский. Стихотворение «Первый снег». Краткие сведения о поэте. Радостные впечатления, труд, быт, волнения сердца, чистота помыслов и стремлений лирического героя. Символы и метафоры, преобладание ярких зрительных образов.
Н.А. Некрасов. Стихотворение «Снежок». Детские впечатления поэта. Основная тема и способы её раскрытия. Сравнения и олицетворения в стихотворении. Умение чувствовать красоту природы и сопереживать ей. Единство человека и природы.
Из литературы XX века (6)
Е.А. Пермяк. Сказка «Березовая роща». Краткие сведения о писателе. Тема, особенности создания образов. Решение серьезных философских проблем зависти и злобы, добра и зла языком сказки. Аллегорический язык сказки.
В.А. Сухомлинский. "Легенда о материнской любви». Краткие сведения о писателе. Материнская любовь. Сыновняя благодарность. Особенности жанра. Значение финала.
Ю.Я. Яковлев. Рассказ «Цветок хлеба». Краткие сведения о писателе. Раннее взросление. Забота взрослых о ребенке. Чувство ответственности за родных. Беда и радость; злое и доброе начало в окружающем мире; образы главных героев, своеобразие языка.
Сочинение " Мир глазами ребёнка".
А.И. Приставкин. Рассказ «Золотая рыбка». Краткие сведения о писателе. Основная тематика и нравственная проблематика рассказа (тяжёлое детство; сострадание, чуткость, доброта). Нравственно-эмоциональное состояние персонажей. Выразительные средства создания образов. Воспитание чувства милосердия, сострадания, заботы о беззащитном.
В.Я. Ерошенко. Сказка «Умирание ивы». Краткие сведения о писателе-земляке. Тема природы и приёмы её реализации; второй смысловой план в сказке. Цельность произведения, взаимосвязанность всех элементов повествования, глубина раскрытия образа. Особенности языка писателя.
Родная природа в произведениях поэтов XX века (3)
В. Я. Брюсов. Стихотворение «Весенний дождь». Краткие сведения о поэте. Образная система, художественное своеобразие стихотворения. Слияние с природой; нравственно-эмоциональное состояние лирического героя. Выразительные средства создания образов.
М. А. Волошин. Стихотворение «Как мне близок и понятен…» Краткие сведения о поэте. Непревзойдённый мастер слова. Чудесное описание природы. Умение видеть природу, наблюдать и понимать её красоту. Единство человека и природы.
Практикум выразительного чтения.
Творчество поэтов Белгородской области (1)
По выбору учителя.
6 класс
Введение (1)
Книга как духовное завещание одного поколения другому.
Литературная сказка (1).
Н.Д. Телешов. «Белая цапля». Назначение человека и его ответственность перед будущим. Нравственные проблемы, поставленные в сказке.
Из литературы ХIХ века (3)
А.С. Пушкин. «Выстрел». Мотивы поступков героев повести. Чувство мести, милосердие, благородство.
Н. Г. Гарин-Михайловский. «Детство Тёмы» (главы «Иванов», «Ябеда», «Экзамены»). Отрочество героя. Годы учебы как череда тяжких испытаний в жизни подростка. Мечты и попытки их реализовать. Жестокое нравственное испытание в главе «Ябеда». Предательство и муки совести героя. Преодоление героем собственных слабостей в главе «Экзамены».
Поэтический образ Родины. И. С. Никитин. «Русь»; М. Ю. Лермонтов. «Москва, Москва! люблю тебя, как сын...» (из поэмы «Сашка»); А. К. Толстой. «Край ты мой, родимый край». Автор и его отношение к родине в строках лирических стихов.
Из литературы ХХ века (11)
Ю. Вронский. «Юрьевская прорубь». Формирование характера подростка. Настоящая дружба. Образ средневекового города. Анализ главы «Бунт Мартина». Нравственные уроки повести.
Софья Радзиевская. «Болотные робинзоны». Главы «Где искать спасения?», «На Андрюшкин остров», «Война вокруг нас кружит…» (или другие по выбору учителя). Драматическая история жителей полесской деревушки, война и дети. Смелость, мужество героев, глубокая вера в человека, в его лучшие душевные качества.
А.П. Гайдар. «Тимур и его команда». Тема дружбы в повести, отношения взрослых и детей, тимуровское движение.
Сочинение «Нужны ли сейчас тимуровцы?»
Стихи о прекрасном и неведомом. А. Блок «Ты помнишь, в нашей бухте сонной...», Н. Гумилёв «Жираф», Д. Самойлов «Сказка», В. Берестов «Почему-то в детстве...». А.Г. Алексин. «Самый счастливый день». Смысл названия рассказа. Почему семья нужна человеку? Необходимость бережного отношения к близким.
А.В. Масс. «Сказка о черноокой принцессе», «Сочинение на тему: «Моя подруга» (по выбору учителя). Духовно-нравственная проблематика рассказов. Позиция автора.
Ю. Кузнецова. "Помощница ангела". Взаимопонимание детей и родителей. Доброта и дружба.
Сочинение «Нравственные уроки произведений современной литературы».
Творчество поэтов Белгородской области (1) (по выбору учителя). Поэтическое изображение родной природы и выражение авторского настроения, миросозерцания. Лирический герой в произведениях.
7 класс
Введение (1)
Своеобразие курса родной русской литературы в 7 классе. Значение художественного произведения в культурном наследии России. Роль родного слова в формировании личности человека.
Из литературы XVIII века (1)
И. И.Дмитриев. Поэт и видный государственный чиновник. Русская басня. Отражение пороков человека в баснях «Два веера», «Нищий и собака», «Три льва», «Отец с сыном». Аллегория как основное средство художественной выразительности в баснях.
Из литературы XIX века (4)
Ф.Н.Глинка. Краткие сведения о поэте-декабристе, патриоте, высоко оценённом А.С.Пушкиным. Основные темы, мотивы. Стихотворения «Москва», «К Пушкину»
К.М.Станюкович. Рассказ «Рождественская ночь»: проблематика рассказа. Милосердие и вера в произведении писателя.
В.М.Гаршин. Психологизм произведений писателя. Героизм и готовность любой ценой к подвигу в рассказе «Сигнал».
Сочинение по творчеству данных писателей ( по выбору учителя).
Из литературы XX – XXI века (10)
А. Т.Аверченко. Сатирические и юмористические рассказы писателя. О серьезном — с улыбкой Рассказ «Специалист». Тонкий юмор и грустный смех Аркадия Аверченко.
Ю.М.Нагибин. Основные вехи биографии Ю.М.Нагибина. Произведение писателя о великих людях России. «Маленькие рассказы о большой судьбе». Страницы биографии космонавта Юрия Алексеевича Гагарина (глава «Юрина война» и др. по выбору учителя)
В.О.Богомолов. Краткие сведения о писателе-фронтовике. Рассказ «Рейс «Ласточки». Будни войны на страницах произведения. Подвиг речников.
Ю.Я.Яковлев. Тема памяти и связи поколений. Рассказ – притча «Семья Пешеходовых». Средства выразительности в произведении.
В.Н.Крупин. Краткие сведения о писателе. Тема детского сострадания на страницах произведения «Женя Касаткин».
Сочинение "Уроки жалости и скорби в русской литературе."С.А.Баруздин. Нравственность и чувство долга, активный и пассивный протест, истинная и ложная красота. Мой ровесник на страницах произведения «Тринадцать лет».
А.В. Масс. Фантазийный мир моего сверстника на страницах рассказа «Расскажи про Иван Палыча».
Е.В. Габова. Рассказ «Не пускайте Рыжую на озеро». Образ героини произведения: красота внутренняя и внешняя.
Е.А.Евтушенко. Краткая биография. Стихотворение «Картинка детства». Взгляд на вопросы нравственности.
Творчество поэтов Белгородской области (1)
В.Молчанов, Б.Осыков, И.Чернухин, А.Машкара и др. по выбору учителя и учащихся.
8 класс
Из древнерусской литературы (1)
Рассказы русских летописей XII – XIV веков (по выбору учителя). Образное отражение жизни в древнерусской литературе.
Из литературы XIX века (6)
Бестужев-Марлинский А.А. "Вечер на бивуаке". Лицемерие и эгоизм светского общества и благородство чувств героя рассказа.
Баратынский Е.А. Стихотворения. Отражение мира чувств человека в стихотворении «Водопад». Звукопись.
Гаршин В.М. "То, чего не было". Аллегорический смысл лирико-философской новеллы. Мастерство иносказания.
Апухтин А.Н. Стихотворение «День ли царит, тишина ли ночная…» Поэтические традиции XIX века в творчестве А.Н. Апухтина.
Чарская Л.А. Гимназистки. Рассказ «Тайна». Тема равнодушия и непонимания в рассказе. Ранимость души подростка.
Сочинение "Глубина человеческих чувств и способы их выражения в литературе." Из литературы XX века (9)
Пантелеев Л. "Главный инженер". Образы детей в произведениях о Великой Отечественной войне. Жажда личного подвига во имя победы.
Рождественский Р.И. Стихотворения. Величие духа «маленького человека» в стихотворении«На земле безжалостно маленькой…»
Пермяк Е.А. "Ужасный почерк". Жизненная позиция героя рассказа.
Яковлев Ю.Я. "Рыцарь Вася". Благородство как следование внутренним нравственным идеалам.
Козлов В.Ф. Рассказ «Сократ мой друг». Поступок героя как отражения характера.
Романова Л. Рассказ «Мы приговариваем тебя к смерти». Одиночество подростков в современном мире.
Сочинение по творчеству данных писателей ( по выбору учителя).
Практикум выразительного чтения. Ю. Левитанский. «Диалог у новогодней ёлки», Б. Окуджава «Песенка о ночной Москве», А. Макаревич «Пока горит свеча». Мотив одиночества в лирике.
Творчество поэтов Белгородской области (1). Михалёв В.В. Стихотворения. Бескорыстная любовь к родной земле.
9 класс
Из русской литературы XVIII века (1)
Н.М.Карамзин. «Сиерра Морена» – яркий образец лирической прозы русского романтического направления 18 века. Тема трагической любви. Мотив вселенского одиночества.
Из литературы XIX века (2)
Л.Н.Толстой. «Народные рассказы» - подлинная энциклопедия народной жизни. Поиск встречи с Богом. Путь к душе. («Свечка», «Три старца», «Где любовь, там и Бог», «Кающийся грешник» и др.). Поэтика и проблематика. Язык. (Анализ рассказов по выбору).
А.П. Чехов. «В рождественскую ночь». Иронический парадокс в рождественском рассказе. Трагедийная тема рока, неотвратимости судьбы. Нравственное перерождение героини.
Из литературы XX века (4)
В.В.Вересаев. «Загадка». Образ города как антитеза природному миру. Красота искусства.
Ю.П.Казаков. «Двое в декабре». Смысл названия рассказа. Душевная жизнь героев. Поэтика психологического параллелизма.
К.Д.Воробьёв. «Гуси-лебеди». Человек на войне. Любовь как высшая нравственная основа в человеке. Смысл названия рассказа.
Письменная работа (ответ на проблемный вопрос).
Из современной русской литературы (9)
А.И.Солженицын. Цикл «Крохотки» - многолетние раздумья автора о человеке, о природе, о проблемах современного общества и о судьбе России. Языковые средства философского цикла и их роль в раскрытии образа автора.(Анализ отдельных миниатюр цикла по выбору).
В.Г.Распутин. «Женский разговор». Проблема любви и целомудрия. Две героини, две судьбы.
Сочинение " Диалог поколений".
Т.Н. Толстая. «Соня». Мотив времени – один из основных мотивов рассказа. Тема нравственного выбора. Образ «вечной Сонечки». Символические образы.
В.Н. Крупин.  Сборник миниатюр «Босиком по небу» (Крупинки). Традиции русской классической прозы в рассказах. Сюжет, композиция. Средства выражения авторской позиции. Психологический параллелизм как сюжетно-композиционный принцип. Красота вокруг нас. Умение замечать прекрасное. Главные герои, их портреты и характеры, мировоззрение (анализ миниатюр по выбору).
Б.П. Екимов. «Ночь исцеления». Особенности прозы писателя. Трагическая судьба человека в годы Великой Отечественной войны. Внутренняя драма героини, связанная с пережитым во время давно закончившейся войны.
Захар Прилепин. «Белый квадрат». Нравственное взросление героя рассказа. Проблемы памяти, долга, ответственности, непреходящей человеческой жизни в изображении писателя.
Сочинение по творчеству данных писателей ( по выбору учителя).
Творчество поэтов Белгородской области (1).
В.Ерошенко, Т.Олейникова и др. (по выбору). Основные мотивы лирики. Любовь к малой родине.
Тематическое планирование с указанием количества часов,
отводимых на освоение каждого раздела
5 класс
№п/п. Раздел. Количество часов
1 Введение 1
2 Из литературы XIX века 4
3 Поэзия ХIХ века о родной природе 2
4 Из литературы XX века 6
5 Родная природа в произведениях поэтов XX века 3
6 Творчество поэтов Белгородской области 1
Итого: 17
6 класс
№п/п. Раздел. Количество часов
1 Введение 1
2 Литературная сказка 1
3 Из литературы ХIХ века 3
4 Из литературы ХХ века 11
5 Творчество поэтов Белгородской области 1
Итого: 17
7 класс
№п/п. Раздел. Количество часов
1 Введение 1
2 Из литературы XVIII века 1
3 Из литературы XIX века 4
4 Из литературы XX – XXI века 10
5 Творчество поэтов Белгородской области (1) 1
Итого: 17
8 класс
№п/п. Раздел. Количество часов
1 Из древнерусской литературы 1
2 Из литературы XIX века 6
3 Из литературы XX века 9
4 Творчество поэтов Белгородской области 1
Итого: 17
9 класс
№п/п. Раздел. Количество часов
1 Из русской литературы XVIII века 1
2 Из литературы XIX века 2
3 Из литературы XX века 4
4 Из современной русской литературы 9
5 Творчество поэтов Белгородской области 1
Итого: 17
ДЕЛАЮ
Календарно- тематическое планирование
Пояснительная записка
Календарно- тематическое планирование учебного предмета «Родная литература» для 5 класса разработано в соответствии требованиями федерального государственного образовательного стандарта основного общего образования (далее – ФГОС ООО) на основании приказа Министерства образования и науки РФ от 31.12.2015 № 1577 «О внесении изменений в ФГОС ООО, утвержденный приказом Минобрнауки РФ от 17.12.2010 №1897», с учетом положений Концепции преподавания русского языка и литературы в Российской Федерации, утвержденной 9 апреля 2016 г., № 637-р.
Календарно- тематическое планирование учебного предмета «Родная литература» предполагает
уроки развития речи- 2 часа;
практикум выразительного чтения – 1 час.
Календарно-тематическое планирование
5 класс

п/пРаздел. Тема урока Количество часов Дата проведения
план факт
Введение
1 1 Слово как средство создания образа 1 10.01 Из литературы XIX века
4 2 Л.Н. Толстой. Басни «Два товарища», «Лгун», «Отец и сыновья». Нравственная проблематика басен, злободневность. Основные темы басен. Мораль. 1 17.01 3 В.И. Даль. Сведения о писателе. Сказка «Что значит досуг?» Идейно-художественный смысл сказки. Индивидуальная характеристика героя и авторское отношение. 1 24.01 4 Н.Г. Гарин-Михайловский. Сказка «Книжка счастья». Социально-нравственная проблематика произведения. Мир глазами ребёнка , своеобразие языка. 1 31.01 5 Р/р.Сочинение "Зло и добро в сказке".
1 07.02 Поэзия ХIХ века о родной природе
2 6 П.А. Вяземский. Стихотворение «Первый снег». Радостные впечатления, труд, быт, волнения сердца, чистота помыслов и стремлений лирического героя. Символы и метафоры. 1 14.02 7 Н.А. Некрасов. Стихотворение «Снежок». Детские впечатления поэта.. Умение чувствовать красоту природы и сопереживать ей. 1 21.02 Из литературы XX века 6 8 Е.А. Пермяк. Сказка «Березовая роща». Тема, особенности создания образов. Аллегорический язык сказки. 1 28.02 9 В.А. Сухомлинский. "Легенда о материнской любви».Материнская любовь. Сыновняя благодарность. Особенности жанра. Значение финала. 1 07.03 10 Ю.Я. Яковлев. Рассказ «Цветок хлеба». Раннее взросление. Забота взрослых о ребенке. Чувство ответственности за родных. Беда и радость; злое и доброе начало в окружающем мире. 1 14.03 11 Р/р.Сочинение " Мир глазами ребёнка". 1 21.03 12 А.И. Приставкин. Рассказ «Золотая рыбка». Основная тематика и нравственная проблематика рассказа . Воспитание чувства милосердия, сострадания, заботы о беззащитном. 1 04.04 13 В.Я. Ерошенко. Сказка «Умирание ивы». Тема природы и приёмы её реализации; второй смысловой план в сказке. Особенности языка писателя. 1 11.04 Родная природа в произведениях поэтов XX века
3 14 В. Я. Брюсов. Стихотворение «Весенний дождь». Образная система, художественное своеобразие стихотворения.. Выразительные средства создания образов.
1 18.04 15 М. А. Волошин. Стихотворение «Как мне близок и понятен…». Умение видеть природу, наблюдать и понимать её красоту. Единство человека и природы. 1 25.04 16 Практикум выразительного чтения. 1 02.05 Творчество поэтов Белгородской области
1 17 Творчество поэтов Белгородской области(по выбору учителя)
1 16.05 Итого: 17 Перечень учебно - методических средств обучениБиблиотечный фонд (книгопечатная продукция)
№ Наименования объектов и средств
материально-технического обеспечения количество обеспеченность
1 Закон об образовании 1 100%
2 Стандарт среднего (полного) общего образования по русскому языку (базовый уровень) 1 100%
3 Программа курса «Литератуа». 5-9 кл./авт.-сост. Г.С. Меркин, С.А. З инин. - М.: ООО «Русское слово », 2016. 1 100%
4 Г.С Меркин. Литература. 5 класс: Учебник для общеобразовательных учреждений: В 2 ч.- М: ООО «Русское слово», 2017. 20 100%
5 Инструктивно-методическое письмо «О преподавании предмета «Литература» в общеобразовательных учебных заведениях Белгородской области в 2017-2018 учебном году». 1 100%
6 Русские писатели XVIII-XIX вв.
Русские писатели XX века.
Зарубежные писатели.
Словарь литературоведческих терминов. 1
1
1
3 100%
100%
100%
100%
Технические средства обучения (ТСО) 1 Экспозиционный экран 1 100%
2 Сканер 1 100%
3 Принтер лазерный 1 100%
4 Мультимедийный проектор 1 100%
5 Компьютер 1 100%
ИНТЕРНЕТ-РЕСУРСЫ 1 Газета «Литература» и сайт для учителя «Я иду на урок литературы»http://lit.1september.ru2 Методика преподавания литературыhttp://metlit.nm.ruhttp://metlit.nm.ru ПРИЛОЖЕНИЕ
Л.Н. Толстой. Басни
Два товарища
Шли по лесу два товарища, и выскочил на них медведь. Один бросился бежать, влез на дерево и спрятался, а другой остался на дороге. Делать было ему нечего – он упал наземь и притворился мертвым.
Медведь подошел к нему и стал нюхать: он и дышать перестал.
Медведь понюхал ему лицо, подумал, что мертвый, в отошел.
Когда медведь ушел, тот слез с дерева и смеется: «Ну что, – говорит, – медведь тебе на ухо говорил?»
«А он сказал мне, что – плохие люди те, которые в опасности от товарищей убегают».
Отец и сыновья
Отец приказал сыновьям, чтобы жили в согласии; они не слушались. Вот он велел принесть веник и говорит: — Сломайте!
Сколько они ни бились, не могли сломать. Тогда отец развязал веник и велел ломать по одному пруту. Они легко переломали прутья поодиночке.
Отец и говорит: — Так-то и вы: если в согласии жить будете, никто вас не одолеет; а если будете ссориться да все врозь — вас всякий легко погубит
«Лгун»
Мальчик стерег овец и, будто увидав волка, стал звать: «Помогите, волк! волк!» Мужики прибежали и видят: неправда. Так сделал он так и два и три раза, случилось — и вправду набежал волк. Мальчик стал кричать: «Сюда, сюда скорей, волк!» Мужики подумали, что опять по-всегдашнему обманывает, — не послушали его.
Волк видит, бояться нечего: на просторе перерезал все стадо.
Владимир Иванович Даль.
Что значит досуг?
Георгий Храбрый, который, как ведомо вам, во всех сказках и притчах держит начальство над зверями, птицами и рыбами, - Георгий Храбрый созвал всю команду свою служить, и разложил на каждого по работе. Медведю велел, на шабаш*, до вечера, семьдесят семь колод перетаскать да сложить срубом*; волку велел земляночку вырыть да нары поставить; лисе приказал пуху нащипать на три подушки; кошке-домоседке - три чулка связать да клубка не затерять; козлу-бородачу велел бритвы править, а коровушке поставил кудель, дал ей веретено: напряди, говорит, шерсти; журавлю приказал настрогать зубочисток да серников* наделать; гуся лапчатого в гончары пожаловал, велел три горшка да большую макитру* слепить; а тетерку заставил глину месить; бабе-птице* приказал на уху стерлядей наловить; дятлу - дворец нарубить; воробью - припасти соломки, на подстилку, а пчеле приказал один ярус сот построить да натаскать меду.
Ну, пришел урочный час, и Георгий Храбрый пошел в досмотр: кто что сделал?
Михайло Потапыч, медведь, работал до поту лица, так что в оба кулака только знай утирается - да толку в работе его мало: весь день с двумя ли, с тремя ли колодами провозился, и катал их, и на плечах таскал, и торчмя становил, и на крест сваливал да еще было и лапу себе отдавил; и рядком их укладывал, концы с концами равнял да пригонял, а срубу не сложил.
Серый волк местах в пяти починал землянку рыть, да как причует да разнюхает, что нет там ни бычка зарытого, ни жеребенка, то и покинет, да опять на новое место перейдет.
Лисичка-сестричка надушила кур да утят много, подушки на четыре, да не стало у нее досуга щипать их чисто; она, вишь, все до мясца добиралась, а пух да перья пускала на ветер.
Кошечка наша усаживалась подле слухового окна, на солнышке, раз десять, и принималась за урок, чулок вязать, так мыши, вишь, на подволоке, на чердаке, словно на смех, покою не дают; кинет кошурка чулок, прянет в окно, погонится за докучливыми, шаловливыми мышатами, ухватит ли, нет ли за ворот которого-нибудь да опять выскочит в слуховое окно да за чулок; а тут, гляди, клубок скатился с кровли: беги кругом да подымай, да наматывай, а дорогою опять мышонок навстречу попадется, да коли удалось изловить его, так надо же с ним и побаловать, поиграть, - так чулок и пролежал; а сорока-щебетунья еще прутки* растаскала.
Козел бритвы не успел выправить; на водопой бегал с лошадьми да есть захотелось, так перескочил к соседу в огород, ухватил чесночку да капустки; а после говорит:
- Товарищ не дал работать, всё приставал да лоб подставлял пободаться.
Коровушка жвачку жевала, еще вчерашнюю, да облизывалась, да за объедьями к кучеру сходила, да за отрубями к судомойке - и день прошел.
Журавль всё на часах стоял да вытягивался в струнку на одной ноге да поглядывал, нет ли чего нового? Да еще пять десятин пашни перемерял, верно ли отмежевано, - так работать некогда было: ни зубочисток, ни серников не наделал.
Гусь принялся было за работу, так тетерев, говорит, глины не подготовил, остановка была; да опять же он, гусь, за каждым разом, что ущипнет глины да замарается, то и пойдет мыться на пруд.
- Так, - говорит, - и не стало делового часу.
А тетерев всё время и мял и топтал, да всё одно место, битую* дорожку, недоглядел, что глины под ним давно нетути.
Баба-птица стерлядей пяток, правда, поймала да в свою кису*, в зоб, запрятала - и тяжела стала: не смогла нырять больше, села на песочек отдыхать.
Дятел надолбил носом дырок и ямочек много, да не смог, говорит, свалить ни одной липы, крепко больно на ногах стоят; а самосушнику да валежнику набрать не догадался.
Воробушек таскал соломку, да только в свое гнездо; да чирикал, да подрался с соседом, что под той же стрехой гнездо свил, он ему и чуб надрал, и головушку разломило.
Одна пчела только управилась давным-давно и собралася к вечеру на покой: по цветам порхала, поноску носила, ячейки воску белого слепила, медку наклала и заделала сверху - да и не жаловалась, не плакалась на недосуг.
Сноски:
1. На шабаш - до окончания дела.
2. Срубом - в виде стен.
3. Серников - спичек.
4. Макитра - широкий горшок.
5. Баба-птица - пеликан.
6. Прутки - вязальные спицы.
7. Утоптанную.
8. Карман.
Н. П. Огарев
  
Николай Георгиевич Гарин-Михайловский.
Книжка счастья
Посвящается моей племяннице Ниночке
Была когда-то на свете (а, может, и теперь есть) маленькая, потёртая, грязная книжка. В этой книжке таилась волшебная сила. Кто брал её в руки, тот делался добрым, весёлым, хорошим, и, главное, — тот начинал любить всех и только и думал о том, как бы и всем было так же хорошо как и ему. Купец не обманывал больше, богатый думал о бедных, большой барин больше не думал, что он не ошибается, и что в его голове может поместиться весь мир. И всё потому, что тот, кто держал книжку волшебную, любил в эту минуту других больше, чем себя. Но когда книжка случайно выпадала из рук того, кто держал её, — он опять начинал думать только о себе и ничего больше не хотел знать. И если книжка вторично попадалась на глаза, — её отбрасывали ногами, а то с помощью щипцов бросали в огонь. Книжка как будто сгорала, — все успокаивались; но так как книжка была волшебная, то она сгореть никогда не могла и опять попадалась кому-нибудь на глаза.
Был раз весёлый праздник. Все, кто мог, радовались. Но маленький больной мальчик не радовался. Его всегда мучили всякие болезни, и давно уж весь мир казался ему аптекой, а все незнакомые люди — докторами, которые вдруг начнут насильно пичкать его разными горькими лекарствами.
Никто этого не любит, и вот почему мальчик, в то время, как все дети веселились, шёл, гуляя со своей няней, такой же грустный и скучный как и всегда. У него была большая тяжёлая голова, которая перетягивала его, и ему легче поэтому было смотреть вниз, и, может быть, вследствие этого он и увидел маленькую грязную книжку. И хотя няня и тянула его за руку вперёд, он всё-таки настоял на своём и поднял книжку.
Он держал её, и чем крепче прижимал к себе, тем веселее становилось у него на душе. Когда он пришёл домой, увидев мать, он закричал радостно: «Мама!» — и побежал к ней. И хотя по дороге выскочил папа, который читал в это время одну очень умную книгу о том, как надо обращаться с детьми, и крикнул сердито своему капризному сыну: «Не можешь разве не кричать?» — мальчик не обиделся и понял, что папа кричит оттого, что у него нет такой же книжки, какая была у него.
И тётя, увидав его весёлого, не смогла удержать своего восторга, бросилась и начала его так больно целовать, что в другое время мальчик опять бы расплакался, но теперь он только сказал:
— Милая тётя, мне больно, пусти меня, пожалуйста. И хотя тётя ещё сильнее от этого стала его тормошить, он терпел, потому что понимал теперь, что тётя любит его и сама не понимает, что делает ему своей любовью больно. Когда, наконец, мальчик прибежал к матери, он показал ей свою книжку и сказал счастливый, приседая и заглядывая ей в глаза:
— Книжка…
Мать не знала, конечно, какая это книжка, но она видела, что сын её счастлив, а чего ж больше матери надо? Она захотела только ещё прибавить ему немного счастья и, погладив его по голове, ласково проговорила:
— Милый мой мальчик.
Да, мальчик был очень счастлив, и когда няня, укладывая его спать, взяла было у него книжку, он так начал плакать, что няня должна была возвратить ему книжку, с которой так и заснул мальчик.
А ночью к нему прилетела волшебница фея и сказала:
— Я — фея счастья. Многим я давала свою книжку, и все были счастливы, когда держали её; но когда я брала опять её от них, они не хотели второй раз принимать эту книжку от меня. Ты, маленький мальчик, первый, который захотел взять её обратно. И за это я тебе открою секрет, как сделать всех счастливыми. И хотя ты ещё очень маленький мальчик, но ты поймёшь, потому что у тебя доброе сердце.
И так как этого именно и хотел мальчик, потому что такова уж была сила волшебной книжки, то он и сказал фее:
— Милая фея! Я так хочу, чтоб все-все были так же счастливы как я: и мама, и папа, и тот плотник, который сегодня приходил просить работы, и та старушка, которая, помнишь, шла и плакала оттого, что ей есть нечего, и тот мальчик, который просил у меня милостыни… Все-все, добрая фея!
— А если б для того, чтобы все были счастливы, тебе пришлось бы умереть?.. Хочешь знать секрет?
— Хочу!
— Тогда идём!
И прекрасная фея протянула мальчику руку, и они пошли.
Они вышли на улицу и долго шли. Когда город остался назади, фея показала ему вверх, и хотя было темно, но там, на верху горы, высоко-высоко, ярко горели окна волшебного замка.
Фея нагнулась к мальчику и сказала:
— Вот что надо сделать, чтобы все были счастливы. Там, в том замке, спит заколдованная царевна. Чтобы все были счастливы, надо разбудить её. Но это не так легко: сон царевны стережёт злой волшебник. Ты видишь перед нами ту большую дорогу, освещённую огнями, что идёт прямо в гору? Видишь, сколько идёт по этой дороге детей? Многие из них идут туда, в замок, с тем, чтобы разбудить царевну, но никто не разбудит! Это волшебная дорога: по мере того, как они подымаются в гору, их сердца каменеют, и, когда они приходят наверх со своими каменными сердцами, они забывают, зачем пришли, и злой волшебник громко смеётся и бросает их в виде камней вон в ту тёмную сторону, откуда слышны эти крики, плач и стоны.
— Это кто кричит?
— Те, которые ходят во тьме и в грязи. Они кричат, потому что им страшно и скучно во тьме, кричат, потому что они в грязи, потому что хотят есть, кричат, потому что надеются, что проснётся царевна и услышит их голодные крики. Злой волшебник смеётся и бросает им вместо хлеба каменных людей, которые, падая, убивают их, а они, не видя в темноте ничего, думают, что это камни летят в них с неба, или кто-нибудь из них же бросает их, и тогда они убивают друг друга.— А зачем волшебник так делает?
— Он должен их мучить, потому что только этим тёмным местом и можно придти к дороге, ведущей в замок, к дороге, над которой уже не властна сила волшебника. Но об этом никто не знает, и пока там и темно, и грязно, и страшно, — все хотят попасть на ту освещённую, но заколдованную дорогу. Какой хочешь идти дорогой? Той ли, где темно и грязно, и нет таких нарядных и весёлых детей, какие идут по этой большой прямо в гору дороге?
— Этой, — мальчик показал в тёмную и грязную сторону.
— Ты не боишься? Там злые дети, они ходят в темноте взад и вперёд и, не зная дороги, кричат и убивают друг друга; там может убить тебя камень волшебника. Пойдёшь?
— Да.
— Идём.
Они пошли, и мальчик увидел вокруг себя страшные лица злых детей.
— Дети! Идите за мной! Я знаю дорогу!
— Где, где?
— Сюда, сюда, идите за мной!
— Но разве есть другая дорога, кроме той, по которой идут те счастливые дети?
— Ах, нет, той дорогой не идите. За мной идите.
— Но ты как и мы идёшь без дороги?
— Нет, здесь есть дорога… Идите… Со мной фея.
— А, глупый ты мальчик, мы устали и так, мы есть хотим… Есть у тебя хлеб?
— У меня есть книжка счастья.
— О, да он совсем глупый… Затопчем его в грязь с его глупой книжкой.
— Хочешь, улетим? — наклонилась к мальчику фея.
— Нет, не хочу… Они затопчут меня, но ведь книжка останется здесь… Это хорошо, милая фея, и ты того, кто подымет её, не правда ли, поведёшь дальше?
Мальчик не слышал ответа: злые дети уж бросились на него и, повалив, топтали его в грязь. И когда совсем затоптали, все были рады и прыгали на его могиле. Они думали, что затоптали и мальчика, и его книжку. Но книжку нашли другие и пошли дальше, а когда все ушли, фея вынула мальчика из грязи, обмыла его и отнесла в замок к царевне.
Он не умер, он спит там в замке рядом с царевной, и ему снятся хорошие сны. Добрая фея рассказывает их ему, когда прилетает с грязной и тёмной дороги, по которой хоть тихо, а всё идут и несут книжку счастья в заколдованный замок.
И когда принесут, наконец, книжку, — проснутся царевна и мальчик, погибнет злой волшебник, а с ним исчезнет и мрак, — и увидят тогда люди, что для всех есть счастье на земле.
Петр Вяземский.
Первый снег
Сегодня новый вид окрестность принялаКак быстрым манием чудесного жезла;Лазурью светлою горят небес вершины;Блестящей скатертью подернулись долины,И ярким бисером усеяны поля.На празднике зимы красуется земляИ нас приветствует живительной улыбкой.Здесь снег, как легкий пух, повис на ели гибкой;Там, темный изумруд посыпав серебром,На мрачной сосне он разрисовал узоры.Рассеялись пары и засверкали горы,И солнца шар вспылал на своде голубом.Волшебницей зимой весь мир преобразован;Цепями льдистыми покорный пруд окованИ синим зеркалом сровнялся в берегах.Забавы ожили; пренебрегая страх,Сбежались смельчаки с брегов толпой игривойИ, празднуя зимы ожиданный возврат,По льду свистящему кружатся и скользят.
Н.А. Некрасов.
Снежок порхает, кружится…
Снежок порхает, кружится,На улице бело.И превратились лужицыВ холодное стекло.
Где летом пели зяблики,Сегодня — посмотри! —Как розовые яблоки,На ветках снегири.
Снежок изрезан лыжами,Как мел, скрипуч и сух,И ловит кошка рыжаяВеселых белых мух.
Валерий Брюсов.
Весенний дождь
Над простором позлащеннымПестрых нив и дальних рощШумом робким и смущеннымЗастучал весенний дождь.Ветер гнет струи в изгибы,Словно стебли камыша,В небе мечутся, как рыбы,Птицы, к пристани спеша.Солнце смотрит и смеется,Гребни травок золотя...Что ж нам, людям, остаетсяВ мире, зыбком как дитя!С солнцем смотрим, с небом плачем,С ветром лугом шелестим...Что мы знаем? что мы значим?Мы — цветы! мы — миг! мы — дым!Над простором позлащеннымПестрых нив и дальних рощШумом робким и смущеннымПрошумел весенний дождь.
Максимилиан Волошин.
Как мне близок и понятен…
Как мне близок и понятенЭтот мир - зелёный, синий,Мир живых прозрачных пятенИ упругих, гибких линий.
Мир стряхнул покров туманов.Чёткий воздух свеж и чист.На больших стволах каштановЯрко вспыхнул бледный лист.
Небо целый день моргает(Прыснет дождик, брызнет луч),Развивает и свиваетСвой покров из сизых туч.
И сквозь дымчатые щелиПотускневшего окнаБледно пишет акварелиЭта бледная весна.
Пермяк Евгений Андреевич
Березовая роща
 Жил в нашем заводе ученый старик. Хорошо разговаривал. Легко. Начнет как будто ни о чем, а кончит так, что задумаешься. К примеру, возьми его сказ про Березовую Рощу. Сколько раз ни прослушаешь, всякий раз новое в тех же словах услышишь.
 Проверь, коли не веришь. Перескажу.
 Отгорело жаркое летичко. Хлопотливая осень пожаловала и ну ветрами сдувать зеленое платье с берез, семена из них вымолачивать да в сырую землю хоронить.
 Отсеялась осень, поприкрыла желтым листом березовые семена, зиму кликать стала. А пока суд да дело, крапива с репейником тоже о своем роде-племени заботились. Тоже под листвяное одеяло семена высеяли.
 Пришла зима, застлала белым пухом холодную землю, оборонила семена от лютых морозов: «Спите!»
 Проспали семена до теплых весенних дней и пошли в рост. Репейник испокон веков цепкий, разбойник, живехонько вымахал. Крепко уцепился за сырую землю. Глубоко корни пустил. Ну, а про Крапиву и говорить нечего. Дай только ей, хапуге, волю, она и на крыше дома вырастет, бессовестная.
 Березовые семена тоже зеленую поросль дали. Хоть и не ах какую — не выше лесного ландыша, — все же росточки о три листочка поднялись. Темновато им было в густом Репейнике, тесновато в Крапивнике, а что делать? Надо расти. На то им мать, старая Береза, и жизнь дала.
 — Засыхали бы уж вы лучше! — говорит Крапива.
 — Все равно сгниете, — поддакивает ей Репейник.
 А Березки молчат, слушают да растут сколько сил хватает.
 Тогда Гадюка свое ядовитое слово вставила. Свою подлую змеиную мудрость стала выказывать:
 — Миром, дескать, те правят, которые жгут да жалят. — И старая Жаба, которая тоже в крапивной тени от света пряталась, в угоду Змее подхалимно подквакнула:
 — Засыхайте, березовые недокормыши! Короткая-то смерть лучше долгой бескормицы.
 Так оно и шло. Их устрашали, а они росли. В тесноте, в темноте, в обиде. А годика так через три, через четыре Березки переросли Крапиву. Пробившись к солнышку, они перестали слушать зловредные слова. Знали, что теперь никакой Крапиве, никакому Репейнику не закрыть от них света и не отнять соки земли.
 Шипи не шипи, квакай не квакай, а молодой Березняк растет себе да растет. Много ли, мало ли лет прошло — зашелестела у всех на виду сильная Березовая Роща. Густая. Ровная. Зеленая. Разговорчивая. Дружная.
 Само собой, какая хорошая Роща ни будь, без Крапивы дело не обходится. Росла в ней и Крапива. И Репейник рос. И Гадючки встречались. Жабы, само собой, тоже не перевелись. Что сделаешь? Только никто, если не считать самых пропащих, слепых да желчных, не называл эту Рощу репейной, крапивной, хотя они и произрастали в Роще.
 Жабы да Змеи, само собой, инако судили. В свою черную дуду дудели. Ну, так ведь на то и зовутся они мерзостным словом «гады». Дальше Крапивы не видят, выше Репейника не глядят.
В.А. Сухомлинский.
Легенда о материнской любви
Был у матери единственный сын. Женился он на девушке изумительной красоты. Но сердце у девушки было чёрное, недоброе.
Привёл сын молодую жену в дом. Невзлюбила сноха свекровь, сказала мужу: "Пусть не заходит мать в хату, посели её в сенях".
Поселил сын мать в сенях, запретил ей в хату заходить... Но мало показалось снохе и этого. Говорит она мужу: "Чтобы и духом матери не пахло в хате".
Поселил сын мать в сарай. Только по ночам выходила мать на воздух.
Отдыхала однажды вечером молодая красавица под цветущей яблоней и увидела, как мать вышла из сарая.
Рассвирепела жена, прибежала к мужу: "Если хочешь, чтобы я жила с тобой, убей мать, вынь из её груди сердце и принеси мне". Не дрогнуло сердце сыновнее, околдовало его невиданная красота жены. Говорит он матери: "Пойдёмте, мама, покупаемся в реке». Идут к реке каменистым берегом. Споткнулась мать о камень. Рассердился сын: «Смотрите под ноги. Так мы до вечера будем идти к реке".
Пришли, разделись, искупались. Убил сын мать, вынул из её груди сердце, положил на кленовый листок, несёт. Трепещет материнское сердце.
Споткнулся сын о камень, упал, ударился, упало горячее материнское сердце на острый утёс, окровавилось, встрепенулось и прошептало: "Сыночек, не больно ли ты ушиб колено? Присядь, отдохни, потри ладонью ушибленное место".
Зарыдал сын, схватил материнское сердце в ладони, прижал к груди, возвратился к реке, вложил сердце в растерзанную грудь, облил горячими слезами. Понял он, что никто не любил и не может любить его так преданно и бескорыстно, как родная мать.
Столь огромной была материнская любовь, столь глубоким и всесильным было желание материнского сердца видеть сына счастливым, что ожило сердце, закрылась растерзанная грудь, встала мама и прижала голову сына к груди. Не мог после этого сын возвратится к жене, постылой стала она ему. Не вернулась домой и мать. Пошли они вдвоём степями и стали двумя курганами каждое утро, восходящее солнце первыми своими лучами озаряет вершины курганов...
Юрий Яковлев
Цветок хлеба
Сколько маленький Коля помнил себя в войну, он всегда был голодным. Он никак не мог привыкнуть, приладиться к голоду, и его ввалившиеся глаза сердито поблескивали, постоянно искали добычу. Черноволосый, нестриженый, взъерошенный, с проступающими ребрышками, он был похож на маленького исхудалого волчонка. Он тянул в рот все, что было съедобным, — щавель, вяжущие ягоды черемухи, какие-то корни, дикие лесные яблоки, пронзительно кислые и крепкие. Дома ему давали болтанку и хлеб. Мать добавляла в муку веники — вымолоченные метелки проса, и хлеб был тяжелый, вязкий, от него пахло сырой глиной. Но и этот хлеб голодный мальчонка съедал мгновенно, жадно посапывая раздутыми ноздрями.
Один раз за всю войну он наелся хлеба вдосталь. И хлеб был не из веников — настоящий. Его принесли с собой наши автоматчики. Они вошли в хату ночью. Их тяжелые шинели и сбитые сапоги были измазаны мелом и фосфоресцировали в полутьме, словно к ним налипли хлопья снега. А на дворе шел дождь. Бойцы пришли не из степи, а спустились с меловых гор, спуск был трудным, и они измазались в мелу. В теплой хате от солдат шел банный пар, и сразу запахло табачным дымом, мокрыми портянками, ременной кожей и ароматным свежим житником, который они выкладывали на стол.
От ночных гостей в хате стало тесно, как на вокзале, и маленький Коля почувствовал себя не дома. Он забился в угол и опасливо наблюдал за пришельцами. И тут его заметил скуластый солдат, прихрамывающий на левую ногу. Он поманил к себе Колю.
— Эй, хозяин, пойди-ка сюда. Хлебушка хочешь?
Мальчику захотелось крикнуть: «Хочу! Хочу!» Но к горлу подкатил ком. Он не мог произнести ни слова и молча глотал слюну.
— Ты, наверно, плотно поужинал?
Коля растерянно заморгал, а скуластый солдат развязал мешок и сунул ему в руку большой кусок хлеба. У голодного мальчика закружилась голова. Он вскарабкался на печку, зажмурил глаза и припал к хлебу. Он дышал хлебом, ласкался к нему, согревал его руками и щекой. Он откусывал то мякиш, то с веселым азартом грыз корку, и покойная сытость сладко разливалась по телу. Коля подобрел от хлеба, как взрослые добреют от вина. Ему казалось, что все вокруг хлебное: и лежит он на хлебе, и под головой у него мягкий хлеб, и покрыт он теплым хлебом. И всю ночь ему снился хлеб.
Когда война подходила к концу, мать посеяла на огороде полоску пшеницы. Вскоре из земли проклюнулись робкие всходы. Они были похожи на траву. Мальчик пожевал травинку и не почувствовал хлебного вкуса: трава как трава. Может быть, никакого хлеба и не будет. Но трава начала сворачиваться в трубку.
— Скоро наш хлеб зацветет, — говорила мать.
И все ждали, и Коля ждал, и ему на память приходил свежий солдатский житник и счастливая хлебная ночь, которая то ли была на самом деле, то ли приснилась. Коля ждал, что хлеб зацветет голубыми цветами или алым маковым цветом. А может быть, как вишня, покроется белой метелицей. Он так и не заметил, как цветет хлеб. Появились колосья — глазастые, голубоватые, чуть запотевшие. Потом полоска стала соломенной.
Когда собрали первый урожай, бабушка на радостях испекла два коржа величиной с подсолнух. Коржи были пахучие, румяные. Бабушка смазала их масляным перышком и посыпала солью, крупной, как толченое стекло. От коржей шел жар, и они светились, как два маленьких посоленных солнца.
Мальчик сидел перед столом, и его ввалившиеся глаза приросли к коржам. Он ждал, когда ж его угостят, и вдыхал в себя теплый дух испеченного хлеба. Он еще сдерживался, чтобы не потянуть руку и не взять без спроса завидное угощение. Наконец бабушка подошла к нему и сказала:
— Отведай, внучок, моего коржа.
Какая-то скрытая пружина сработала внутри — руки мгновенно устремились к коржу, пальцы крепко сжали его и потянули в рот. Корочка обжигала губы, соль пощипывала язык, ноздри раздувались, боясь упустить толику вкусного запаха. Нет, корж был повкуснее солдатского житника, но он таял с неудержимой силой, и вскоре в руке мальчика остался тоненький полумесяц. И его скоро не стало… Коля облизал губы, облизал пальцы и тяжело вздохнул. А второй корж, румяный, целехонький и наверняка еще более вкусный, лежал на столе и призывно улыбался всей своей рожицей.
— Отнеси этот корж деду, — сказала бабушка.
— Давай отнесу, — упавшим голосом сказал Коля.
Дед был очень старым и жил на пасеке. Домой он приходил в те редкие дни, когда на огороде топили прокопченную покосившуюся баньку. Все лицо деда заросло щетиной, словно из подбородка и щек торчало множество железных гвоздиков. Коля боялся приблизиться к деду, чтобы не уколоться.
Бабушка завернула горячий корж в лопух и протянула его Коле. Сперва он нес свою дорогую ношу в руках. Потом лопух пришлось выбросить, а корж спрятать за пазуху, чтобы его не отняли мальчишки. Корж был горячим, он жег кожу, а крупная соль въедалась в обожженное место. Коле казалось, что он несет за пазухой сердитого зверька и зверек кусает его живот. Но он терпел. Он прошел мимо мальчишек как ни в чем не бывало, и они не заподозрили, какой вкусный гостинец спрятан у Коли за пазухой.
Дед не услышал прихода внука. Он сидел перед пчелиным водопоем — перед желобком, по которому текла вода. Пчелы облепили желобок и пили, опуская хоботки в прохладную воду. Дед подставлял руку, и вода стекала ему в ладонь. Он подносил ладонь ко рту и пил пчелиную воду, она была сладковатой. Пчелы ползали по плечам, по голове деда, забирались в ушную раковину. Они не кусали деда. Они его признавали за своего.
Дед обрадовался коржу. Он вертел его в руках и нюхал. А Коля смирно стоял перед стариком, поглощенный надеждой, что дед разломит корж пополам.
— Хороший корж, — сказал дед.
— Хороший, — тут же согласился Коля.
— Без немцев и земля лучше родит, — дед опустил руку с коржом. — Как там бабка-то? Ползает?
— Ползает, — вздохнул мальчик и, чтобы не думать больше о корже, спросил: — Дед, а тебе медаль дадут за немцев?
— Зачем медаль, — сказал он. — Мне бы здоровья.
Дед не стал есть гостинец, а отнес его в шалаш. До чего же жадный дед! Совсем одичал со своими пчелами. Он специально спрятал корж, чтобы не делиться и потом спокойно жевать его, макая в липкий гречишный мед.
Коля собрался уходить. В последнюю минуту, когда дед протянул котомку с грязным бельем — пусть бабка простирнет! — у Коли что-то дрогнуло, и он чуть не попросил у деда кусочек коржа. Но сумел побороть минутную слабость. И промолчал.
Он шел не спеша, размахивая котомкой, и думал о том, что, когда кончится война, в доме будет много хлеба и он будет есть коржи утром, в обед и вечером. А сейчас корж ест дед — он, Коля, уже съел свой. Мальчик представил себе деда, который долго перемалывает беззубым ртом запеченную корочку. Старый, наверное, и вкуса-то не чувствует.
Дома он сунул бабушке котомку и буркнул:
— Дед велел простирнуть!
— Как он там, не болеет? — насторожилась бабушка.
— Чего ему болеть-то, — сказал Коля. — Пасет себе пчел.
Бабушка молча принялась выкладывать на лавку дедушкино бельишко, рассматривая, где надо заштопать, где залатать. На дне котомки оказалась чистая тряпица, завязанная узлом. Бабушка неторопливо развязала непослушными пальцами узел. В тряпице лежал корж. Она ничего не сказала. Положила нежданный гостинец перед внуком.
Румяное, густо посыпанное солью солнышко ослепило мальчика. Радостный огонек вспыхнул в его глазах. Он проглотил слюну, предвкушая угощение, и протянул руку к коржу. Но какое-то незнакомое чувство удержало его. Это чувство оказалось сильнее голода, важнее хлеба. Значит, дед не жует корж и не макает его в гречишный мед, а пьет свою подслащенную водичку, которая заглушает голод, и пчелы ползают по его плечам… И он воевал с фашистами, а медали ему не надо.
Коля сполз со скамейки и пошел прочь… Но через некоторое время он вернулся. Взял со стола остывший корж. Аккуратно завернул его в чистую тряпицу и положил в дедушкин сундук, где лежали старые сапоги, шапки, дратва, мешок с самосадом и штык, привезенный с прошлой войны.
Анатолий Приставкин
Золотая рыбка
Когда началась война, моя сестренка была маленькой и жила в детдоме, в котором был аквариум с рыбками. 
Рыбок было десять. Этот аквариум привезли из Москвы и поставили в спальне девочек. Рыбки были золотые и очень красивые — розовые прозрачные плавники с голубыми жилками на блестящих лунах и полулуниях. 
Девочек тоже было десять. Старшей, Инне, уже исполнилось шестнадцать лет, а самой младшей, Люсеньке, только шесть. Все девочки, кроме маленькой Люсеньки, были очень занятыми девочками.
А если у них и находилось свободное время, они возились с золотыми рыбками. Хлебных крошек, конечно, не было, рыбкам сыпали кусочки казеинового клея, меняли им воду или просто любовались через толстое зеленое стекло. Но никто никогда не вспоминал про маленькую Люсеньку. 
Никто не спрашивал, что она кушает. Для этого были воспитатели. 
И вдруг золотые рыбки стали исчезать. Их оказалось сперва девять, потом восемь. В углу обнаружились обглоданные головы. Девочки изумленно разглядывали в аквариуме золотые луны и полулуния, но рыбки не могли говорить. Они только шевелили задумчиво радужными плавниками. 
И девочки решили поймать вора. Они не спали всю ночь и тихо лежали. Когда в аквариуме заплескалась вода, девочки зажгли свет и бросились на шум 
Перед ними стояла маленькая Люсенька. Она прижимала к животу мокрую рыбку. — Ага, попалась, рыбка! — крикнула громко одна из девочек. 
И маленькая Люсенька еще сильней прижала рыбку. Крупные капли воды потекли по голубоватой коже, и все девочки застыли, пораженные странным сходством. Они впервые видели Люсеньку такую, без одежды. Молча они разглядывали худенькое, без кровинки, тельце. Кожа на руках Люсеньки была розовато-прозрачная, с голубыми жилками. 
Когда старшая девочка Инна прибежала к ночной няне и попросила хоть кусочек хлеба, та проворчала: — Полуночники! Опять, что ли, золотая рыбка пропала? И Инна ответила: 
— Нет, нянечка, не пропала. Теперь не пропадет… Теперь мы уследим.
Василий Ерошенко.
Умирание ивы Весенний ветерок проносился по нашему саду. Он трогал вежливо деревья, завороженные сном. Он целовал нежно цветы в кадках, заколдованные морозной зимой, и взывал к ним: — Просыпайтесь! Весна идет! И все деревья завороженные, и все цветы заколдованные вздыхали глубоко, вздыхали свободно. Только ива под моим окном продолжала дремать, печально склонившись долу... Солнце весеннее, вселюбящее, всесогревающее, солнце светлое ласкало деревья, нежило цветы в нашем саду, восклицая: — Не страшитесь зимы жестокой — она прошла. Встречайте весну счастливую — она идет! И все в нашем саду возрадовалось, и всё стало принаряжаться в роскошные весенние одежды. Только ива под моим окном не радовалась, не наряжалась для весеннего праздника. Печально горбилась она, склонившись нагими ветвями долу... Прозрачно-розовое весеннее облачко, проплывая в высоком небе, приветствовало землю, приветствовало наш сад благодатным весенним дождем. — Наслаждайтесь жизнью! Ведь пришла прекрасная весна! — тараторили капли дождя благодатного, падая с облачка прозрачно-розового. И все пробудилось. И все воспело цветов ароматами гимн торжественный весне чудесной. Только ива под моим окном не пела гимнов возвышенных весне торжествующей. Молчала ива, склонившись ветвями нагими долу. Катились слезами жемчужными капли дождя благодатные. Плакала ива о чем-то... Пришел тихий весенний вечер. Взошла спокойная, мечтательная луна. Засветились одна за другой спокойные, мечтательные звезды... Луна и звезды смотрели на землю, оплодотворенную благодатным весенним дождем. С девичьей стыдливостью они переглядывались в нашем саду. В радостном возбуждении лягушки приветствовали их пением торжественного гимна. И все и нашем саду славило их треском лопающихся почек и ароматами распустившихся цветов. Только ива под моим окном стояла печальная, склонившись ветвями безлистыми долу. Катились капли дождя благодатные слезами жемчужными. Плакала ива, плакала... — О чем она плачет? — спросила луна тихо и мечтательно. — Мы не знаем...—ответили звезды тихо и мечтательно... Нарождалось утро. Я услышал, как хозяйка отдавала приказания служащему. Между прочим она сказала: — Вырубите иву под тем окном. Она ведь умирает. Я хочу посадить там другое деревце, помоложе и покрасивее...
ДЕЛАЮ
Календарно- тематическое планирование
Пояснительная записка
Календарно- тематическое планирование учебного предмета «Родная литература» для 7 класса разработано в соответствии требованиями федерального государственного образовательного стандарта основного общего образования (далее – ФГОС ООО) на основании приказа Министерства образования и науки РФ от 31.12.2015 № 1577 «О внесении изменений в ФГОС ООО, утвержденный приказом Минобрнауки РФ от 17.12.2010 №1897», с учетом положений Концепции преподавания русского языка и литературы в Российской Федерации, утвержденной 9 апреля 2016 г., № 637-р.
Календарно - тематическое планирование учебного предмета «Родная литература» предполагает
уроки развития речи- 2 часа;
Календарно-тематическое планирование
7 класс

п/пРаздел. Тема урока Количество часов Дата проведения
план факт
Введение
1 1 Своеобразие курса родной русской литературы в 7 классе. Значение художественного произведения в культурном наследии России. Роль родного слова в формировании личности человека. 1 11.01 Из литературы XVIII века 1 2 И. И.Дмитриев. Отражение пороков человека в баснях «Два веера», «Нищий и собака», «Три льва», «Отец с сыном». 1 18.01 Из литературы XIX века 4 3 Ф.Н.Глинка. Краткие сведения о поэте-декабристе, патриоте, высоко оценённом А.С.Пушкиным. Основные темы, мотивы. Стихотворения «Москва», «К Пушкину». 1 25.01 4 К.М.Станюкович. Рассказ «Рождественская ночь»: проблематика рассказа. Милосердие и вера в произведении писателя. 1 01.02 5 В.М.Гаршин. Психологизм произведений писателя. Героизм и готовность любой ценой к подвигу в рассказе «Сигнал». 1 08.02 6 Р/р.Сочинение по творчеству данных писателей ( по выбору учителя). 1 15.02 Из литературы XX – XXI века 10 7 А. Т.Аверченко. Сатирические и юмористические рассказы писателя. Рассказ «Специалист». Тонкий юмор и грустный смех Аркадия Аверченко. 1 22.02 8 Ю.М.Нагибин. «Маленькие рассказы о большой судьбе». Страницы биографии космонавта Юрия Алексеевича Гагарина (глава «Юрина война» и др. по выбору учителя) 1 01.03 9 В.О.Богомолов. Краткие сведения о писателе-фронтовике. Рассказ «Рейс «Ласточки». Будни войны на страницах произведения. Подвиг речников. 1 15.03 10 Ю.Я.Яковлев. Тема памяти и связи поколений. Рассказ – притча «Семья Пешеходовых». Средства выразительности в произведении. 1 22.03 11 В.Н.Крупин. Краткие сведения о писателе. Тема детского сострадания на страницах произведения «Женя Касаткин». 1 05.04 12 Р/р.Сочинение "Уроки жалости и скорби в русской литературе." 1 12.04 13 С.А.Баруздин. Нравственность и чувство долга, активный и пассивный протест, истинная и ложная красота. Мой ровесник на страницах произведения «Тринадцать лет». 1 19.04 14 А.В. Масс. Фантазийный мир моего сверстника на страницах рассказа «Расскажи про Иван Палыча». 1 26.04 15 Е.В. Габова. Рассказ «Не пускайте Рыжую на озеро». Образ героини произведения: красота внутренняя и внешняя. 1 03.05 16 Е.А.Евтушенко. Краткая биография. Стихотворение «Картинка детства». Взгляд на вопросы нравственности 1 10.05 Творчество поэтов Белгородской области
1 17 Творчество В.Молчанов, Б.Осыков, И.Чернухин, А.Машкара и др. (по выбору учителя и учащихся).
1 17.05 Итого: 17 Перечень учебно - методических средств обучениБиблиотечный фонд (книгопечатная продукция)
№ Наименования объектов и средств
материально-технического обеспечения количество обеспеченность
1 Закон об образовании 1 100%
2 Стандарт среднего (полного) общего образования по русскому языку (базовый уровень) 1 100%
3 Программа курса «Литератуа». 5-9 кл./авт.-сост. Г.С. Меркин, С.А. З инин. - М.: ООО «Русское слово », 2016. 1 100%
4 Г.С Меркин. Литература. 5 класс: Учебник для общеобразовательных учреждений: В 2 ч.- М: ООО «Русское слово», 2017. 20 100%
5 Инструктивно-методическое письмо «О преподавании предмета «Литература» в общеобразовательных учебных заведениях Белгородской области в 2017-2018 учебном году». 1 100%
6 Русские писатели XVIII-XIX вв.
Русские писатели XX века.
Зарубежные писатели.
Словарь литературоведческих терминов. 1
1
1
3 100%
100%
100%
100%
Технические средства обучения (ТСО) 1 Экспозиционный экран 1 100%
2 Сканер 1 100%
3 Принтер лазерный 1 100%
4 Мультимедийный проектор 1 100%
5 Компьютер 1 100%
ИНТЕРНЕТ-РЕСУРСЫ 1 Газета «Литература» и сайт для учителя «Я иду на урок литературы»http://lit.1september.ru2 Методика преподавания литературыhttp://metlit.nm.ruhttp://metlit.nm.ru ПРИЛОЖЕНИЕ
И.И.Дмитриев
ДВА ВЕЕРА
В гостиной на столе два Веера лежали;Не знаю я, кому они принадлежали,А знаю, что один был в блестках, нов, красив;Другой изломан весь и очень тем хвастлив.«Чей Веер?» — он спросил соседа горделиво.«Такой-то», — сей ему ответствует учтиво.«А я, — сказал хвастун, — красавице служу,И как же ей служу! Смотри: нет кости целой!Лишь чуть к ней подлетит молодчик с речью смелой,А я его и хлоп! короче, я скажуБез всякого, поверь мне, чванстваИ прочим не в укор,Что каждый мой махорЕсть доказательство Ветраны постоянства».— «Не лучше ли, ее кокетства и жеманства? — Сосед ему сказал: — Розалии моейДовольно бросить взгляд, и все учтивы к ней».
<1805>

НИЩИЙ И СОБАКА
Большой боярский двор Собака стерегла.Увидя старика, входящего с сумою,Собака лаять начала.«Умилосердись надо мною! — С боязнью, по́шептом бедняк ее молил. — Я сутки уж не ел... от глада умираю!»— «Затем-то я и лаю, — Собака говорит, — чтоб ты накормлен был».
Наружность иногда обманчива бывает:Иной как зверь, а добр; тот ласков, а кусает.
<1803>
 ТРИ ЛЬВА
Его величество, Лев сильный, царь зверей,Скончался.Народ советовать собрался,Кого б из трех его детейПризнать наследником короны,«Меня! — сын старший говорил. — Я сделаю народ наперсником Беллоны».— «А я обогащу», — середний подхватил. «А я б его любил», — Сказал меньшой с невинным взором.И тут же наречен владыкой всем собором.
<1805>
ОТЕЦ С СЫНОМ
— «Скажите, батюшка, как счастия добиться?» —
Сын спрашивал отца. А тот ему в ответ:
«Дороги лучшей нет,
Как телом и умом трудиться,
Служа отечеству, согражданам своим,
И чаще быть с пером и книгой,
Когда быть дельными хотим».
— «Ах, это тяжело! как легче бы?» — «Интригой,
Втираться жабой и ужом
К тому, кто при дворе фортуной вознесется...»
— «А это низко!» — «Ну, так просто... быть глупцом:
И этак многим удается».
<1805>
Ф.Н.Глинка
МОСКВА
Город чудный, город древний,
Ты вместил в свои концы
И посады и деревни,
И палаты и дворцы!
Опоясан лентой пашен,
Весь пестреешь ты в садах;
Сколько храмов, сколько башен
На семи твоих холмах!..
Исполинскою рукою
Ты, как хартия, развит,
И над малою рекою
Стал велик и знаменит!
На твоих церквах старинных
Вырастают дерева;
Глаз не схватит улиц длинных...
Это матушка Москва!
Кто, силач, возьмет в охапку
Холм Кремля-богатыря?
Кто собьет златую шапку
У Ивана-звонаря?..
Кто Царь-колокол подымет?
Кто Царь-пушку повернет?
Шляпы кто, гордец, не снимет
У святых в Кремле ворот?!
Ты не гнула крепкой выи
В бедовой твоей судьбе:
Разве пасынки России
Не поклонятся тебе!..
Ты, как мученик, горела,
Белокаменная!
И река в тебе кипела
Бурнопламенная!
И под пеплом ты лежала
Полоненною,
И из пепла ты восстала
Неизменною!..
Процветай же славой вечной,
Город храмов и палат!
Град срединный, град сердечный,
Коренной России град!
<1840>
К ПУШКИНУ
О Пушкин, Пушкин!
Кто тебя
Учил пленять в стихах чудесных?
Какой из жителей небесных,
Тебя младенцем полюбя,
Лелея, баял в колыбели?
Лишь ты завидел белый свет,
К тебе эроты прилетели
И с лаской грации подсели...
И музы, слышал я, совет
Нарочно всей семьей держали
И, кончив долгий спор, сказали:
"Расти, резвись - и будь поэт!"
И вырос ты, резвился вволю,
И взрос с тобою дар богов:
И вот, блажа беспечну долю,
Поешь ты радость и любовь,
Поешь утехи, наслажденья,
И топот коней, гром сраженья,
И чары ведьм и колдунов,
И русских витязей забавы...
Склонясь под дубы величавы,
Лишь ты запел, младой певец,
И добрый дух седой дубравы,
Старинных дел, старинной славы
Певцу младому вьет венец!
И всё былое обновилось:
Воскресла в песне старина,
И песнь волшебного полна!
И боязливая луна
За облак дымный хоронилась
И молча в песнь твою влюбилась..Всё было слух и тишина:
В пустыне эхо замолчало,
Вниманье волны оковало,
И мнилось, слышат берега!
И в них русалка молодая
Забыла витязя Рогдая,
Родные воды - и в луга
Бежит ласкать певца младого...
Судьбы и времени седого
Не бойся, молодой певец!
Следы исчезнут поколений,
Но жив талант, бессмертен гений!..
1819
Примечания:Написано в связи с высылкой Пушкина из Петербурга и, как указал сам Ф. Глинка, «Стихи сии написаны за год перед сим, по прочтении двух первых песней "Руслана и Людмилы"».
К.М.Станюкович
РОЖДЕСТВЕНСКАЯ НОЧЬ
Волшебная тропическая ночь, вслед за закатом солнца, почти внезапно
опустилась над Батавией{407} и, благодаря ветерку, дувшему с моря, дышала
нежной прохладой, казавшейся таким счастьем после палящего зноя дня. Мириады
звезд зажглись на небе, и луна, круглая и полная, лила свой серебристый свет
с высоты бархатисто-темного купола и, медленно плывя, казалась задумчивой и
томной.
В эту чудную ночь, накануне Рождества Христова, белый катер с клипера
"Забияка", стоявшего верст за шесть, за семь на рейде, - дожидался у одной
из пристаней нижней части города господ офицеров, бывших на берегу.
Эта нижняя, "деловая" часть города с конторами, пакгаузами{407},
лавками, складами и тесно скученными домами, исключительно населеннаятуземцами - малайцами и метисами, да пришлыми китайцами, ютилась почти у
самого моря, кишащего акулами и кайманами, в нездоровой, сырой и болотистой
местности. Настоящие хозяева острова Явы, голландцы, жили наверху, на горе,
в европейской Батавии, роскошном, чистом городке изящных домов, вилл и
гостиниц, тонувшем в густой зелени садов и парков, в которых высились
гигантские пальмы. Оттуда с ранней зари деловые люди спускались в малайскийквартал и в десять часов утра уже возвращались домой в свои прохладные дома.
Адская жара заставляла прекращать занятия, возобновлявшиеся снова занесколько часов до заката и оканчивающиеся часов в десять вечера.
Оживленная и шумная днем жизнь в малайском квартале затихла. Огоньки вмаленьких домах потухли, и узкие и грязные, прорезанные смертоносными
каналами, улицы нижнего города опустели. Даже не видно было шныряющих у
пристаней ночных темнокожих фей-малаек, чтобы смущать матросов всевозможных
национальностей, давно не бывших на берегу, и своим более чем откровенным
нарядом, и выразительными пантомимами, и острым, неприятным запахом
кокосового масла, которым малайки расточительно пользуются, смазывая им и
волосы, и руки, и шею. Пусто везде. Изредка лишь мелькнет громадный бумажный
фонарь запоздалого разносчика всяких товаров, китайца - этого еврея почти
всего востока, возвращающегося из верхнего города, от варваров, к себе домой
на отдых.
Где-то вблизи на рейде, на каком-то судне пробило шесть склянок -
одиннадцать часов. Туземец спит. У пристани и далеко кругом стоит мертвая
тишина с однообразным шепотом морского прибоя, который нежно лижет береговой
вязкий песок. Только по временам эта торжественная, полная какой-тотаинственности, тишина тропической ночи нарушается вдруг шумными всплесками,
когда крокодил, после дневного крепкого сна на отмелях под отвесными лучами
солнца, забавляется в воде, ловя добычу.
И снова тишина.
Русские матросы с "Забияки", катерные гребцы, в ожидании господ,
находились все на катере. Лунный свет падал на их белые рубахи и захватывал
некоторые лица. Несколько человек, растянувшись под банками, сладко спали.
Один чернявый молодой матросик задумчиво и как-то вопросительно поглядывал
то на мерцающие звезды, то на сверкающую серебром полосу моря и видимо думал
какую-то думу, судя по его напряженно-строгому лицу. По временам, когда
раздавались всплески, он вздрагивал и пугливо озирался на товарищей. А
человек шесть или семь собрались около кормы и, рассевшись по бортам насиденьях, вели беседу как-то особенно тихо, почти шепотом, словно бы боясь
нарушить тишину этой волшебной ночи и точно несколько пугаясь ее жуткой
таинственности. Дымок нескольких курящихся трубочек с острым запахом махорки
приятно щекотал обоняние беседующих гребцов.
Кроме русского катера, у пристани не было ни одной шлюпки.
Матросы вспоминали о России, о празднике на родине, высказывали желание
поскорей вернуться домой, особенно те, которые по возвращении рассчитывали
на отставку или, по крайней мере, на бессрочный отпуск. Вот уж третье
Рождество они встречают в "чужих" и "жарких" местах... Опротивело... Скорей
бы вернуться!
И несмотря на жизнь, хотя полную опасностей, но все-таки относительно
сносную (на клипере и командир, и офицеры были люди порядочные и матросов нетеснили) и сытую, каждого из матросов тянуло туда, на север, на далекую
родину с ее бедами и нуждой, с покосившимися избами, соснами и елями, снегом
и морозами.
После этих воспоминаний все как-то притихли. Несколько минут длилось
молчание.
- Гляди... Звезда упала... Еще... И куда она падает, братцы? - тихо
спросил чернявый матрос.
- В окиян, известно. Опричь окияна ей некуда упасть! - отвечал пожилой
здоровый матрос уверенным тоном.
- А ежели на землю? - спросил кто-то.
- Нельзя, потому все как есть расшибет. По самой этой причине бог и
валит звезду в море... Туда, мол, тебе место... Чернявый матросик, видимо неудовлетворенный этим объяснением, снов
стал глядеть на небо.
И необыкновенно приятный грудной голос загребного Ефремова заговорил:
- Это бог виноватую звезду наказывает... Потому звезды тоже бунтуют...
И особенно много, братцы, падает их в эту ночь...
- По какой такой причине, братец? - задорно спросил пожилой, плотный
матрос.
- А по такой причине, милый человек, что в эту ночь не бунтуй, а веди
себя смирно, потому как в эту самую ночь Спаситель родился... Великая эта
ночь... Нашему рассудку и не понять... И как ежели подумаешь, что родился он
в бедности, пострадал за бездольных людей и принял смерть на кресте, так
наши-то все горя ничего не стоят... Ни одной полушки!.. Да, братцы, великаяэта ночь. И кто в эту ночь обидит младенца, - тому великое будет
наказание... Так старик один божественный мне сказывал, странник. В книгах,
говорит, все показано...
- Ишь ты, подлый!.. Так и мутит воду! - проговорил кто-то, когда
послышался вблизи всплеск воды...
- Нешто крокодил?
- Кому другому... Гляди - башка его над водой...
Все глаза устремились на одну точку. На освещенной светом луны полосе
воды видна была отвратительная черная голова каймана, тихо плывшего
неподалеку от шлюпки к берегу.
- Погани-то всякой в этих местах!.. И крокодил, и акула проклятая...
Сказывают, на берегу, в лесах и тигра... Однако загуляли что-то наши офицеры
на берегу, братцы... Скоро и полночь... А ты, Живков, что все на небо глаза
пялишь? Ай любопытно? Не про нас, брат, писано! - проговорил, обращаясь кчернявому матросику, пожилой, плотный матрос.
В эту минуту с берега вдруг донесся чей-то жалобный крик.
Матросы притихли. Кто-то сказал:
- А ведь это дите плачет...
- Дите и есть... По ближности где-то... Ишь, горемычный, заливается...
Заплутал, что ли...
- Кто-нибудь при ем должен быть...
Жалобный, беспомощный плач не прекращался.
- Сходил бы кто посмотреть, что ли? - заметил плотный, пожилой матрос,
не двигаясь, однако, сам с места.
- Куда ходить? Офицеры могут вернуться, а гребца нет! - строго
проговорил унтер-офицер, старшина на катере.
- И то правда! - сказал плотный матрос.
- Что ж, так и бросить без призора младенца в этакую ночь? - раздался
приятный тенорок загребного Ефремова. - А ежели он один да без помощи?..
Это, Егорыч, не того... неправильно...
- Я мигом вернусь, Андрей Егорыч, только взгляну, в чем причина! -
взволнованно проговорил чернявый матросик. - Дозвольте...
- Ну, ступай... Только смотри, Живков, не заблудись...
- И я с ним, Егорыч! - вымолвил Ефремов.
И оба матроса, выскочив из катера, бегом побежали по пустынному берегу
на плач ребенка...
И очень скоро, почти у самого моря, они увидали крошечного черномазого
мальчика в одной рубашонке, завязшего в мокром рыхлом песке.
Около не было ни души.
Матросы удивленно переглянулись.
- Эка идолы!.. Эка бесчувственные!.. Бросили ребенка... Это, брат
Живков, неспроста... Погубить хотели младенца... Тут бы его крокодил и
сожрал!.. Гляди... Ишь плывет... Почуял, видно...
И Ефремов взял на руки ребенка.
- А что же мы с ним будем делать?
- Что делать?.. Возьмем на катер... Там видно будет!.. Ну ты, малыш, не
реви! - ласково говорил Ефремов, прижимая ребенка к своей груди. - Это сам
господь тебя вызволил...
Велико было изумление на катере, когда минут через десять вернулись оба
матроса с плачущим ребенком на руках и рассказали, как его нашли.
Унтер-офицер не знал, как ему и быть.
- Зачем вы его принесли? - строго спрашивал он, хотя сам в душе и
понимал, что нельзя же было оставить ребенка.
- То-то принесли! И ты бы принес! - мягко и весело отвечал Ефремов. -
Ребята, нет ли у кого хлеба?.. Он, може, голоден?..
Все матросы смотрели с жалостью на мальчика лет пяти. У кого-то вкармане нашелся кусок хлеба, и Ефремов сунул его малайчонку в рот. Тот жадно
стал есть.
- Голоден и есть... Ишь ведь злодеи бывают люди!..
- А все-таки, ребята, нас за этого мальчонка не похвалят! Ишь пассажир
объявился какой! - снова заметил унтер-офицер.
- Там видно будет, - спокойно и уверенно отвечал Ефремов. - Может, и
похвалят!
Ребенок скоро заснул на руках у Ефремова. Он прикрыл его чехлом отпарусов. И его некрасивое, белобрысое, далеко не молодое лицо светилось
необыкновенной нежностью.
Скоро приехали с берега в двух колясках офицеры. Веселые и слегка
подвыпившие, они уселись на катер.
- Отваливай!
- Ваше благородие, - проговорил старшина, обращаясь к старшему из
находившихся на катере офицеров, - осмелюсь доложить, что на катер взят сберега пассажир...
- Какой пассажир?
- Малайский, значит, мальчонка... Так как прикажете, ваше благородие?..
- Какой мальчонка? Где он?
- А вот спит под банкой у Ефремова, ваше благородие...
И унтер-офицер объяснил, как нашли мальчонку.
- Ну что ж?.. Пусть едет с нами... Фок и грот поднять! - скомандовал
лейтенант.
Паруса были поставлены, и шлюпка ходко пошла в полветра на клипер.
Ефремов уложил найденыша в свою койку и почти не спал до утра,
поминутно подходя к нему и заглядывая, хорошо ли он спит.
Наутро доложили о происшествии капитану, и он разрешил оставить
мальчика на клипере, пока клипер простоит в Батавии. В то же время он дал
знать о ребенке губернатору, и маленького малайца обещали поместить в приют.
Неделю прожил маленький найденыш на клипере, и Ефремов пестовал его снежностью матери. Мальчику сшили целый костюм и обули. И когда накануне
ухода полицейский чиновник приехал за мальчиком, матросы через боцмана
просили старшего офицера испросить у капитана разрешение оставить найденыша
на клипере.
И Ефремов, успевший за это время привязаться к мальчику, ждал
капитанского ответа с тревожным нетерпением.
Капитан не согласился.
Долго потом Ефремов вспоминал рождественскую ночь и этого чуть было не
погибшего мальчика, успевшего найти уголок в его сердце.
ПРИМЕЧАНИЯ Впервые - в сборнике "Рассказы из морской жизни", СПб., 1892.
Стр. 407. Батавия - город на северо-западном побережье острова Ява
(ныне - столица Индонезии, Джакарта).
Пакгауз - специальный склад для хранения грузов при железнодорожных станциях, портах и т.п.

В.М.Гаршин
СИГНАЛ
Семен Иванов служил сторожем на железной дороге. От его будки до одной станции было двенадцать, до другой - десять верст. Верстах в четырех в прошлом году открыли большую прядильню; из-за лесу ее высокая труба чернела, а ближе, кроме соседних будок, и жилья не было.
Семен Иванов был человек больной и разбитый. Девять лет тому назад он побывал на войне: служил в денщиках у офицера и целый поход с ним сделал. Голодал он, и мерз, и на солнце жарился, и переходы делал по сорока и пятидесяти верст в жару и в мороз; случалось и под пулями бывать, да, слава богу, ни одна не задела. Стоял раз полк в первой линии; целую неделю с турками перестрелка была: лежит наша цепь, а через лощинку - турецкая, и с утра до вечера постреливают. Семенов офицер тоже в цепи был; каждый - день три раза носил ему Семен из полковых кухонь, из оврага, самовар горячий и обед. Идет с самоваром по открытому месту, пули свистят, в камни щелкают; страшно Семену, плачет, а сам идет. Господа офицеры очень довольны им были: всегда у них горячий чай был. Вернулся он из похода целый, только руки и ноги ломить стало. Немало горя пришлось ему с тех пор отведать. Пришел он домой - отец старик помер; сынишка был по четвертому году - тоже помер, горлом болел; остался Семен с женой сам-друг. Не задалось им и хозяйство, да и трудно с пухлыми руками и ногами землю пахать. Пришлось им в своей деревне невтерпеж; пошли на новые места счастья искать. Побывал Семен с женой и на Линии, и в Херсоне, и в Донщине; нигде счастья не достали. Пошла жена в прислуги, а Семен по-прежнему все бродит. Пришлось ему раз по машине ехать; на одной станции видит - начальник будто знакомый. Глядит на него Семен, и начальник тоже в Семеново лицо всматривается. Узнали друг друга: офицер своего полка оказался.
- Ты Иванов? - говорит.
- Так точно, ваше благородие, я самый и есть.
- Ты как сюда попал?
Рассказал ему Семен: так, мол, и так.
- Куда ж теперь идешь?
- Не могу знать, ваше благородие.
- Как так, дурак, не можешь знать?
- Так точно, ваше благородие, потому податься некуда. Работы какой, ваше благородие, искать надобно.
Посмотрел на него начальник станции, подумал и говорит:
- Вот что, брат, оставайся-ка ты покудова на станции. Ты, кажется, женат? Где у тебя жена?
- Так точно, ваше благородие, женат; жена в городе Курске, у купца в услужении находится.
- Ну, так пиши жене, чтобы ехала. Билет даровой выхлопочу. Тут у нас дорожная будка очистится; уж попрошу за тебя начальника дистанции.
- Много благодарен, ваше благородие, - ответил Семен.
Остался он на станции. Помогал у начальника на кухне, дрова рубил, двор, платформу мел. Через две недели приехала жена, и поехал Семен на ручной тележке в свою будку. Будка новая, теплая, дров сколько хочешь; огород маленький от прежних сторожей остался, и земли с полдесятины пахотной по бокам полотна было. Обрадовался Семен; стал думать, как свое хозяйство заведет, корову, лошадь купит.
Дали ему весь нужный припас: флаг зеленый, флаг красный, фонари, рожок, молот, ключ - гайки подвинчивать, лом, лопату, метел, болтов, костылей; дали две книжечки с правилами и расписание поездов. Первое время Семен ночи не спал, все расписание твердил; поезд еще через два часа пойдет, а он обойдет свой участок, сядет на лавочку у будки и все смотрит и слушает, не дрожат ли рельсы, не шумит ли поезд. Вытвердил он наизусть и правила; хоть и плохо читал, по складам, а все-таки вытвердил.
Дело было летом; работа нетяжелая, снегу отгребать не надо, да и поезд на той дороге редко. Обойдет Семен свою версту два раза в сутки, кое-где гайки попробует подвинтить, щебенку подровняет, водяные трубы посмотрит и идет домой хозяйство свое устраивать. В хозяйстве только у него помеха была: что ни задумает сделать, обо всем дорожного мастера проси, а тот начальнику дистанции доложит; пока просьба вернется, время и ушло. Стали Семен с женою даже скучать.
Прошло времени месяца два; стал Семен с соседями-сторожами знакомиться. Один был старик древний; все сменить его собирались: едва из будки выбирался. Жена за него и обход делала. Другой будочник, что поближе к станции, был человек молодой, из себя худой и жилистый. Встретились они с Семеном в первый раз на полотне, посередине между будками, на обходе; Семен шапку снял, поклонился.
- Доброго, - говорит, - здоровья, сосед. Сосед поглядел на него сбоку.
- Здравствуй, - говорит.
Повернулся и пошел прочь. Бабы после между собою встретились. Поздоровалась Семенова Арина с соседкой; та тоже разговаривать много не стала, ушла. Увидел раз ее Семен.
- Что это, - говорит, - у тебя, молодица, муж неразговорчивый? Помолчала баба, потом говорит:
- Да о чем ему с тобой разговаривать? У всякого свое... Иди себе с богом.
Однако прошло еще времени с месяц, познакомились. Сойдутся Семен с Василием на полотне, сядут на край, трубочки покуривают и рассказывают про свое житье-бытье. Василий все больше помалчивал, а Семен и про деревню свою и про поход рассказывал.
- Немало, - говорит, - я горя на своем веку принял, а веку моего не бог весть сколько. Не дал бог счастья. Уж кому какую талан-судьбу господь даст, так уж и есть. Так-то, братец, Василий Степаныч.
А Василий Степаныч трубку об рельс выколотил, встал и говорит:
- Не талан-судьба нас с тобою век заедает, а люди. Нету на свете зверя хищнее и злее человека. Волк волка не ест, а человек человека живьем съедает.
- Ну, брат, волк волка ест, это ты не говори.
- К слову пришлось, и сказал. Все-таки нету твари жесточе. Не людская бы злость да жадность - жить бы можно было. Всякий тебя за живое ухватить норовит, да кус откусить, да слопать.
Задумался Семен.
- Не знаю, - говорит, - брат. Может, оно так, а коли и так, так уж есть на то от бога положение.
- А коли так, - говорит Василий, - так нечего нам с тобой и разговаривать. Коли всякую скверность на бога взваливать, а самому сидеть да терпеть, так это, брат, не человеком быть, а скотом. Вот тебе мой сказ.
Повернулся и пошел, не простившись. Встал и Семен.
- Сосед, - кричит, - за что же ругаешься?
Не обернулся сосед, пошел. Долго смотрел на него Семен, пока на выемке на повороте стало Василия не видно. Вернулся домой и говорит жене:
- Ну, Арина, и сосед же у нас: зелье, не человек. Однако не поссорились они; встретились опять и по-прежнему разговаривать стали, и все о том же.
- Э, брат, кабы не люди... не сидели бы мы с тобою в будках этих, говорит Василий.
- Что ж в будке... ничего, жить можно.
- Жить можно, жить можно... Эх, ты! Много жил, мало нажил, много смотрел, мало увидел. Бедному человеку, в будке там или где, какое уж житье! Едят тебя живодеры эти. Весь сок выжимают, а стар станешь - выбросят, как жмыху какую, свиньям на корм. Ты сколько жалованья получаешь?
- Да маловато, Василий Степанович. Двенадцать рублей.
- А я тринадцать с полтиной. Позволь тебя спросить, почему? По правилу, от правления всем одно полагается: пятнадцать целковых в месяц, отопление, освещение. Кто же это нам с тобой двенадцать или там тринадцать с полтиной определил? Чьему брюху на сало, в чей карман остальные три рубля или же полтора полагаются? Позволь тебя спросить?.. А ты говоришь, жить можно! Ты пойми, не об полуторах там или трех рублях разговор идет. Хоть бы и все пятнадцать платили. Был я на станции в прошлом месяце; директор проезжал, так я его видел. Имел такую честь. Едет себе в отдельном вагоне; вышел на платформу, стоит, цепь золотую распустил по животу, щеки красные, будто налитые... Напился нашей крови. Эх, кабы сила да власть!.. Да не останусь я здесь долго; уйду, куда глаза глядят.
- Куда же ты уйдешь, Степаныч? От добра добра не ищут. Тут тебе и дом, тепло, и землицы маленько. Жена у тебя работница...
- Землицы! Посмотрел бы ты на землицу мою. Ни прута на ней нету. Посадил было весной капустки, так и то дорожный мастер приехал. "Это, говорит, что такое? Почему без доношения? Почему без разрешения? Выкопать, чтоб и духу ее не было". Пьяный был. В другой раз ничего бы не сказал, а тут втемяшилось... "Три рубля штрафу!.."
Помолчал Василий, потянул трубочки и говорит тихо:
- Немного еще, зашиб бы я его до смерти.
- Ну, сосед, и горяч ты, я тебе скажу.
- Не горяч я, а по правде говорю и размышляю. Да еще дождется он у меня, красная рожа! Самому начальнику дистанции жаловаться буду. Посмотрим!
И точно пожаловался.
Проезжал раз начальник дистанции путь осматривать. Через три дня после того господа важные из Петербурга должны были по дороге проехать: ревизию делали, так перед их проездом все надо было в порядок привести. Балласту подсыпали, подровняли, шпалы пересмотрели, костыли подколотили, гайки подвинтили, столбы подкрасили, на переездах приказали желтого песочку подсыпать. Соседка-сторожиха и старика своего выгнала травку подщипать. Работал Семен целую неделю; все в исправность привел и на себе кафтан починил, вычистил, а бляху медную кирпичом до сияния оттер. Работал и Василий. Приехал начальник дистанции на дрезине; четверо рабочих рукоять вертят; шестерни жужжат; мчится тележка верст по двадцать в час, только колеса воют. Подлетел к Семеновой будке; подскочил Семен, отрапортовал по-солдатски. Все в исправности оказалось.
- Ты давно здесь? - спрашивает начальник.
- Со второго мая, ваше благородие.
- Ладно. Спасибо. А в сто шестьдесят четвертом номере кто?
Дорожный мастер (вместе с ним на дрезине ехал) ответил:
- Василий Спиридов.
- Спиридов, Спиридов... А, это тот самый, что в прошлом году был у вас на замечании?
- Он самый и есть-с.
- Ну, ладно, посмотрим Василия Спиридова. Трогай. Налегли рабочие на рукояти; пошла дрезина в ход. Смотрит Семен на нее и думает: "Ну, будет у них с соседом игра".
Часа через два пошел он в обход. Видит, из выемки по полотну идет кто-то, на голове будто белое что виднеется. Стал Семен присматриваться Василий; в руке палка, за плечами узелок маленький, щека платком завязана.
- Сосед, куда собрался? - кричит Семен. Подошел Василий совсем близко: лица на нем нету,
белый, как мел, глаза дикие; говорить начал - голос обрывается.
- В город, - говорит, - в Москву... в правление.
- В правление... Вот что! Жаловаться, стало быть, идешь? Брось, Василий Степаныч, забудь...
- Нет, брат, не забуду. Поздно забывать. Видишь, он меня в лицо ударил, в кровь разбил. Пока жив, не забуду, не оставлю так. Учить их надо, кровопийцев...
Взял его за руку Семен:
- Оставь, Степаныч, верно тебе говорю: лучше не сделаешь.
- Чего там лучше! Знаю сам, что лучше не сделаю; правду ты про талан-судьбу говорил. Себе лучше не сделаю, но за правду надо, брат, стоять.
- Да ты скажи, с чего все пошло-то?
- Да с чего... Осмотрел все, с дрезины сошел, в будку заглянул. Я уж знал, что строго будет спрашивать; все как следует исправил. Ехать уж хотел, а я с жалобой. Он сейчас кричать. "Тут, говорит, правительственная ревизия, такой-сякой, а ты об огороде жалобы подавать! Тут, говорит, тайные советники, а ты с капустой лезешь!" Я не стерпел, слово сказал, не то чтобы очень, но так уж ему обидно показалось. Как даст он мне... Терпенье наше проклятое! Тут бы его надо... а я стою себе, будто так оно и следует. Уехали они, опамятовался я, вот обмыл себе лицо и пошел.
- Как же будка-то?
- Жена осталась. Не прозевает; да ну их совсем и с дорогой ихней!
Встал Василий, собрался.
- Прощай, Иваныч. Не знаю, найду ли управу себе.
- Неужто пешком пойдешь?
- На станции на товарный попрошусь: завтра в Москве буду.Простились соседи; ушел Василий, и долго его не было. Жена за него работала, день и ночь не спала; извелась совсем, поджидаючи мужа. На третий день проехала ревизия: паровоз, вагон багажный и два первого класса, а Василия все нет. На четвертый день увидел Семен его хозяйку: лицо от слез пухлое, глаза красные.
- Вернулся муж? - спрашивает.
Махнула баба рукой, ничего не сказала и пошла в свою сторону.
----------
Научился Семен когда-то, еще мальчишкой, из тальника дудки делать. Выжжет таловой палке сердце, дырки, где надо, высверлит, на конце пищик сделает и так славно наладит, что хоть что угодно играй. Делывал он в досужее время дудок много и с знакомым товарным кондуктором в город на базар отправлял; давали ему там за штуку по две копейки. На третий день после ревизии оставил он дома жену вечерний шестичасовой поезд встретить, а сам взял ножик и в лес пошел, палок себе нарезать. Дошел он до конца своего участка, - на этом месте путь круто поворачивал, - спустился с насыпи и пошел лесом под гору. За полверсты было большое болото, и около него отличнейшие кусты для его дудок росли. Нарезал он палок целый пук и пошел домой. Идет лесом; солнце уже низко было; тишина мертвая, слышно только, как птицы чиликают да валежник под ногами хрустит. Прошел Семен немного еще, скоро полотно; и чудится ему, что-то еще слышно: будто где-то железо о железо позвякивает. Пошел Семен скорей. Ремонту в то время на их участке не было. "Что бы это значило?" - думает. Выходит он на опушку - перед ним железнодорожная насыпь подымается; наверху, на полотне, человек сидит на корточках, что-то делает; стал подыматься Семен потихоньку к нему: думал, гайки кто воровать пришел. Смотрит - и человек поднялся, в руках у него лом; поддел он рельс ломом, как двинет его в сторону. Потемнело у Семена в глазах; крикнуть хочет - не может. Видит он Василия, бежит бегом, а тот с ломом и ключом с другой стороны насыпи кубарем катится.
- Василий Степаныч! Отец родной, голубчик, воротись! Дай лом! Поставим рельс, никто не узнает. Воротись, спаси свою душу от греха.
Не обернулся Василий, в лес ушел.
Стоит Семен над отвороченным рельсом, палки свои выронил. Поезд идет не товарный, пассажирский. И не остановишь его ничем: флага нет. Рельса на место не поставишь; голыми руками костылей не забьешь. Бежать надо, непременно бежать в будку за каким-нибудь припасом. Господи, помоги!
Бежит Семен к своей будке, задыхается. Бежит - вот-вот упадет. Выбежал из лесу - до будки "со сажен, не больше, осталось, слышит - на фабрике гудок загудел. Шесть часов. А в две минуты седьмого поезд пройдет. Господи! Спаси невинные души! Так и видит перед собою Семен: хватит паровоз левым колесом об рельсовый обруб, дрогнет, накренится, пойдет шпалы рвать и вдребезги бить, а тут кривая, закругление, да насыпь, да валиться-то вниз одиннадцать сажен, а там, в третьем классе, народу битком набито, дети малые... Сидят они теперь все, ни о чем не думают. Господи, вразуми ты меня!.. Нет, до будки добежать и назад вовремя вернуться не поспеешь...
Не добежал Семен до будки, повернул назад, побежал скорее прежнего. Бежит почти без памяти; сам не знает, что еще будет. Добежал до отвороченного рельса: палки его кучей лежат. Нагнулся он, схватил одну, сам не понимая зачем, дальше побежал. Чудится ему, что уже поезд идет. Слышит свисток далекий, слышит, рельсы мерно и потихоньку подрагивать начали. Бежать дальше сил нету; остановился он от страшного места саженях во ста: тут ему точно светом голову осветило. Снял он шапку, вынул из нее платок бумажный; вынул нож из-за голенища; перекрестился, господи благослови!
Ударил себя ножом в левую руку повыше локтя, брызнула кровь, полила горячей струей; намочил он в ней свой платок, расправил, растянул, навязал на палку и выставил свой красный флаг.
Стоит, флагом своим размахивает, а поезд уж виден. Не видит его машинист, подойдет близко, а на ста саженях не остановить тяжелого поезда!
А кровь все льет и льет; прижимает рану к боку, хочет зажать ее, но не унимается кровь; видно, глубоко поранил он руку. Закружилось у него в голове, в глазах черные мухи залетали; потом и совсем потемнело; в ушах звон колокольный. Не видит он поезда и не слышит шума: одна мысль в голове: "Не устою, упаду, уроню флаг; пройдет поезд через меня... помоги, господи, пошли смену..."
И стало черно в глазах его и пусто в душе его, и выронил он флаг. Но не упало кровавое знамя на землю: чья-то рука подхватила его и подняла высоко навстречу подходящему поезду. Машинист увидел его, закрыл регулятор и дал контрпар. Поезд остановился.
Выскочили из вагонов люди, сбились толпою. Видят: лежит человек весь в крови, без памяти; другой возле него стоит с кровавой тряпкой на палке.
Обвел Василий всех глазами, опустил голову:
- Вяжите меня, - говорит, - я рельс отворотил.
1887 г.
ПРИМЕЧАНИЯ
Сигнал. Впервые - в жури. "Северный вестник", 1887, Л 1.
А.Т.Аверченко
СПЕЦИАЛИСТ
Я бы не назвал его бездарным человеком… Но у него было во всякую минуту столько странного, дикого вдохновения, что это удручало и приводило в ужас всех окружающих… Кроме того, он был добр, и это было скверно. Услужлив, внимателен - и это наполовину сокращало долголетие его ближних.До тех пор, пока я не прибегал к его услугам, у меня было чувство благоговейного почтения к этому человеку: Усатов все знал, все мог сделать и на всех затрудняющихся и сомневающихся смотрел с чувством затаенного презрения и жалости.Однажды я сказал:- Экая досада! Парикмахерские закрыты, а мне нужно бы побриться.Усатов бросил на меня удивленный взор.- А ты сам побрейся.- Я не умею.- Что ты говоришь?! Такой пустяк. Хочешь, я тебя побрею.- А ты… умеешь?- Я?Усатов улыбнулся так, что мне сделалось стыдно.- Тогда, пожалуй.Я принес бритву, простыню и сказал:- Сейчас принесут мыло и воду.Усатов пожал плечами.- Мыло - предрассудок. Парикмахеры, как авгуры, делают то, во что сами не верят. Я побрею тебя без мыла!- Да ведь больно, вероятно.Усатов презрительно усмехнулся:- Садись.Я сел и, скосив глаза, сказал:- Бритву нужно держать не за лезвие, а за черенок.- Ладно. В конце концов, это не так важно. Сиди смирно.- Ой, - закричал я.- Ничего. Это кожа не привыкла.- Милый мой, - с легким стоном возразил я. - Ты ее сдерешь прежде, чем она привыкнет. Кроме того, у меня по подбородку что-то течет.- Это кровь, - успокоительно сказал он. - Мы здесь оставим, пока присохнет, а займемся другой стороной.Он прилежно занялся другой стороной. Я застонал.- Ты всегда так стонешь, когда бреешься? - обеспокоенно спросил он.- Нет, но я не чувствую уха.- Гм… Я, кажется, немножко его затронул. Впрочем, мы ухо сейчас заклеим… Смотри-ка! Что это… У тебя ус отвалился?!- Как - отвалился?- Я его только тронул, а он и отвалился. Знаешь, у тебя бритва слишком острая…- Разве это плохо?- Да. Это у парикмахеров считается опасным.- Тогда, - робко спросил я. - Может, отложим до другого раза?- Как хочешь. Не желаешь ли, кстати, постричься?Он вынул ножницы для ногтей. Я вежливо, но твердо отказался.Однажды вечером он сидел у нас и показывал жене какой-то мудреный двойной шов, от которого материя лопалась вслед за первым прикосновением.- Милый, - сказала мне жена. - Кстати, я вспомнила: пригласи настройщика для пианино. Оно адски расстроено.Усатов всплеснул руками.- Чего же вы молчите! Господи… Стоит ли тратиться на настройщика, когда я…- Неужели вы можете? - обрадовалась жена.- Господи! Маленькое напряжение слуха…- Но у тебя нет ключа, - возразил я.- Пустяки! Можно щипцами для сахара.Он вооружился щипцами и, подойдя к пианино, ударил кулаком по высоким нотам.Пианино взвизгнуло.- Правая сторона хромает! Необходимо ее подтянуть.Он стал подтягивать, но так как по ошибке обратил свое внимание на левую сторону, то я счел нужным указать ему на это.- Разве? Ну, ничего. Тогда я правую сторону подтяну сантиметра на два еще выше.Он долго возился, стуча по пианино кулаками, прижимал к деке ухо так сильно, что даже измял его, а потом долго для чего-то ощупывал педаль.После этих хлопот отер пот со лба и озабоченно спросил:- Скажи, дружище… Черные тебе тоже подвинтить?- Что черные? - не понял я.- Черные клавиши. Если тебе нужно, ты скажи. Их, кстати, пустяковое количество.Я взял из его рук щипцы и сухо сказал:- Нет. Не надо.- Почему же? Я всегда рад оказать эту маленькую дружескую услугу. Ты не стесняйся.Я отказался. Мне стоило немалых трудов потушить его энергию. Сам он считал этот день непотерянным, потому что ему удалось вкрутить ламповую горелку в резервуар и вывести камфарным маслом пятно с бархатной скатерти.Недавно он влетел ко мне и с порога озабоченно вскричал:- К тебе не дозвонишься!- Звонок оборвал кто-то. Вот приглашу монтера и заведу электрические.- Дружище! И ты это говоришь мне? Мне, который рожден электротехником… Кто же тебе и проведет звонки, если не я.На глазах его блестели слезы искренней радости.- Усатов! - угрюмо сказал я. - Ты меня брил - и я после этого приглашал двух докторов. Настраивал пианино - и мне пришлось звать настройщика, столяра и полировщика.- Ах, ты звал полировщика?! Миленький! Ты мог бы сказать мне, и я бы…Он уже снял сюртук и, не слушая моих возражений, засучивал рукава:- Глаша! Пойди купи тридцать аршин проволоки. Иван! Беги в электротехнический магазин на углу и приобрети пару кнопок и звонков двойного давления.Так как я сам ничего не понимал в проведении звонков, то странный термин "звонок двойного давления" вызвал во мне некоторую надежду, что электротехника - именно то, что можно было бы доверить моему странному другу."Возможно, - подумал я, - что в этом-то он и специалист". Но когда принесли проволоку, я недоверчиво спросил специалиста:- Слушай… Ведь она не изолированная?- От чего? - с насмешливым сожалением спросил Усатов.- Что - от чего?- От чего не изолированная?- Ни от чего! Сама от себя.- А для чего тебе это нужно?Так как особенной нужды в этом я не испытывал, то молча предоставил ему действовать.- Отверстие в двери мы уже имеем. Надо протащить проволоку, привязать к ней кнопку, а потом прибить в кухне звонок. Видишь, как просто!- А где же у тебя элементы?- Какие элементы?- Да ведь без элементов звонок звонить не будет!- А если я нажму кнопку посильнее?- Ты можешь биться об нее головой… Звонок будет молчалив, как старый башмак.Он задумался.- Брось проволоку, - сказал я. - Пойдем обедать.Ему все-таки было жаль расставаться со звонком. Он привязался к этому несложному инструменту со всем пылом своей порывистой, дикой души…- Я возьму его с собой, - заявил он. - Вероятно, можно что-нибудь еще с ним сделать.Кое-что ему действительно удалось сделать.Он привязал звонок к висячей лампе, непосредственно затем оторвал эту лампу от потолка и непосредственно затем обварил моего маленького сына горячим супом.Недавно мне удалось, будучи в одном обществе, подслушать разговор Усатова с худой, костлявой старухой болезненного вида.- Вы говорите, что доктора не могут изгнать вашего застарелого ревматизма? Я не удивляюсь… К сожалению, медицина теперь - синоним шарлатанства.- Что вы говорите!- Уверяю вас. Вам бы нужно было обратиться ко мне. Лучшего специалиста по ревматизму вы не найдете.- Помогите, батюшка…- О-о… должен вам сказать, что лечение пустяковое: ежедневно ванны из теплой воды… градусов так 45–50… Утром и вечером по чайной ложке брауншвейгской зелени на костяном наваре… или еще лучше по два порошка цианистого кали в четыре килограмма. Перед обедом прогулка - так, три-четыре квадратных версты, а вечером вспрыскивание нафталином. Ручаюсь вам, что через неделю вас не узнаешь!..
Ю.М.Нагибин
ЮРИНА ВОЙНА
— Я не скажу про всех немцев, они всякие бывали, — рассуждала Анна Тимофеевна. — Конечно, нам судить о них трудно. Кабы они у себя дома сидели — один разговор, а то ведь к нам приперлись, хотя их никто не звал. Потому был для нас каждый немец прежде всего оккупант. Ясное дело, многих силком погнали, своей волей они сроду б сюда не сунулись, но нам-то от этого нешто легче? И нету другого правила в черное военное время, кроме одного: «Смерть проклятым оккупантам!» Ну, а по мелочам, конечно, различия между ними имелись, и коли немецкий солдат не нахальничал, не глумился, видел в тебе человека, то и ты от него глаз не прятал.
А вот на Альберта мы лишний раз глянуть боялись, чтобы не заметил он нашу нестерпимую к нему ненависть. Война людей раскрывает и в хорошую, и в дурную сторону. Но Альберту, уверена, война не требовалась, чтобы обнаружить всю его гнусную сущность. Он и в мирном расцвете был жирной, поганой, кусачей вошью.
Очень хорошо помню, как Альберт у нас появился. Немцев уже порядком в Клушино наползло, а наш дом чего-то не занимали. Поди, не нравилось, что он с края стоит. И решила я хлебов напечь, в последний, может, раз. Замесила на ночь тесто, а на рассвете растопила печь, и пошла писать губерния! Спеку калабашку, Зоенька ее в бумагу обернет, а Юрка на терраске под порогом схоронит. Был там у нас тайничок. Только мы управились и печь загасили, прикатывает на «козле» этот Альберт, здоровенный, задастый, румяный, годов тридцати. Сбросил на пол рюкзак, автомат, противогаз, кинул на кровать вшивую шинельку.
«Их бин, — говорит, — фельдфебель Альберт Фозен с Мюнхену. Тут, — говорит, — ганц гут унд никст швейнерей». Мол, у вас в избе чисто, никакого свинюшника. И он здесь останется. Осчастливит, можно сказать, нас своим присутствием.
Потом втянул воздух и аж задрожал под мундирчиком и сразу все русские слова вспомнил:
— Эй, матка, давай брот, булька, хлеб!
— Никст, пан, брот, — отвечаю. — Откуда хлебу-то взяться? Твои камрады подчистую весь брот, всю муку забрали.
Он в свой нос тычет:
— Врать, врать! Рус всегда врать! Хлеб есть!..
— Нету, пан!.. Никст!.. Не веришь, сам поищи!
И начали мы наперегонки хлопать крышками ларей и сусеков: гляди, мол, сам — нет ни крошки.
Но уж слишком он раздразнился. Это понять можно. Немцы и вообще-то поголадывали, а этот такой из себя здоровенный, видать, мучной и жирной пищей вскормленный, ему, конечно, труднее других тело сохранить. Выскочил он наружу и окликнул прыщавого малого в немецких брюках, сапогах и ватнике. Паршивец этот был наш, гжатский, у немцев толмачом работал. Он вошел, и ему тоже запахло свежим хлебушком.
— Будет вам дурочку строить, — говорит. — Вы немца обмануть можете, только не меня. Пекли вы хлеб ночью или вчера вечером.
— Пекли, нешто мы отказываемся? Забрали у нас все до крошки. Чересчур оголодовала ихняя армия.
Он поглядел сумрачно.
— Помалкивай, целее будешь.
— Спасибо, — отвечаю, — за добрый совет.
Тут этот Альберт чего-то заорал, слюнями забрызгал и на дверь руками машет.
— Он говорит, чтобы вы катились отсюда к чертовой матери.
— Куда же мы пойдем из собственного дома?
Альберту мои слова и переталдычивать не пришлось.
«Цум тейфель!» — орет. К черту, значит. «Ин дрек!» Понятно?.. «Ин бункер! Ин келлер!» Это по-ихнему в погреб...
Вроде бы хорошо объяснил, а все остановиться не может, орет и орет, давясь словами. Пришлось толмачу за дело взяться:
— Он говорит: забудьте, что это ваш дом. Это его дом. Он будет здесь жить всегда. Он привезет сюда свою жену Амалию и деток. А вы будете служить им, и ваши дети будут служить, и ваши внуки.
Переводит, а сам в носу колупает и на пол сорит. Никакого стеснения, будто и не люди перед ним. А может, он себя из людей вычеркнул, потому и стыда лишился? — задумчиво произнесла Анна Тимофеевна.
Толмач чего-то еще бормотал, но тут Алексей Иванович не вытерпел: «Ладно, хватит, заткни фонтан! Мы и сами тут не останемся. Нам вольного воздуха не хватает!»
Семья Гагариных переселилась в погреб, на краю огорода, и обитала там до самого изгнания немцев.
А муж Амалии, мюнхенский уроженец Альберт, занял избу, в сарае оборудовал мастерскую для зарядки аккумуляторов. Таким, в сущности, мирным, хотя и необходимым для ведения войны делом помогал фельдфебель гитлеровскому вермахту. Но его дурная и активная натура не находила полного удовлетворения технической работой. Альберту необходимы были люди для издевательства и угнетения. В отличие от своих аккумуляторов, он был постоянно заряжен — на зло.
Однажды гагаринские ребята от нечего делать занялись раскопками против сарая, где Альберт возился с аккумуляторами. Они выковыривали из мерзлой земли то обломок штыка, то старинного литья пулю, то разрубленную кирасу, то ржавый ружейный ствол.
Заинтересованный их добычей, Альберт вышел из сарая.
— Oh, Kugeln!.. Eine Flinte!.. Das ist verboten!..1
— Старое... От французов осталось, — пояснил Юра.
— Franzosen?.. Warum Franzosen?
— Наполеон через наше Клушино на Москву шел.
— Nach Moskau? Wir gehen auch nach Moskau!
— Ага! Сперва «нах», а потом «цурюк»!
Ребята засмеялись.
— Мы не будем «цурюк»! — разозлился Альберт. — Nur drang nach Osten!2

1 О, пули! Ружье!.. Это запрещено!., (нем.)
2 Только на восток! (нем.)
— Дранг нах остен, драп нах вестен! — закричали ребята и кинулись врассыпную.
Лишь меньшой Юрин брат Борька никуда не побежал. Да и куда мог он убежать на своих слабых, кривоватых ногах, едва освоивших тихий, валкий шажок? В младенческом неведении он выедал мякушек из хлебной горбушки и радостно смеялся, сам не зная чему. Альберт схватил его и повесил за шарфик на сук ракиты. Борька выронил горбушку и громко закричал. Теперь пришла очередь веселиться Альберту. Он вернулся в сарай и со вкусом принялся за работу, поглядывая на подвешенного к суку, словно елочная игрушка, мальчонку, который сперва орал, потом хрипел, потом сипел, наливаясь свекольной кровью — захлестка постепенно затягивалась на горле, — и злое сердце Альберта утешалось...
Анна Тимофеевна ведать не ведала, какая стряслась беда, когда в землянку вбежал Юра.
— Мам, Борьку повесили!
Мать опрометью кинулась наружу.
Борька уже и синеть перестал, снизу казалось, что в нем умерло дыхание. И пунцовое лицо с вытаращенными, немигающими глазами было неживым. Анна Тимофеевна не могла дотянуться до него, и от беспомощности, крупная, широкой кости, хоть и обхудавшая, женщина стала жалко прыгать вокруг ракиты.
Фельдфебель Альберт так хохотал, что плеснул на штаны кислотой. Это спасло Борьку. Немец отвлекся. Юра встал матери на плечи и снял братишку с сука. Когда Альберт освободился, Гагариных и след простыл, а к дому подкатил грузовик с аккумуляторами, подлежащими зарядке.
Дня через два или три после этой истории Юра и Пузан сидели в сохлом кустарнике, затянувшем придорожную канаву, в полукилометре от околицы. Они успели схрустать по сухарю и луковице, запив обед водой из бутылки, и вновь проголодаться, а шоссе оставалось пустынным. Уже в приближении сумерек послышался рокот мотоцикла. Он шел к деревне на хорошей скорости, километров шестьдесят, не меньше. И когда резко спустила шина переднего колеса, мотоциклист не удержался в седле, перелетел через руль и шмякнулся на асфальт.
Толстая кожаная куртка и такой же шлем защитили мотоциклиста. Он вскочил и, прихрамывая, побежал к завалившейся набок машине. В передней шине торчал толстый гнутый гвоздь. Мотоциклист сунул гвоздь в карман, погрозил кому-то кулаком и, толкая в руль тяжелую машину, потащился к деревне.
— Узнал? — шепотом спросил Юра товарища.
— Ага! Переводчик.
— Он самый, стервец... Пошли!
— Может, хватит? — просительно сказал Пузан.
— Не видишь, что ли, колонна ползет?
В стороне Гжатска, в синеватой дали, червячком извивалась колонна грузовиков.
— Ну, вижу... Тошнит меня что-то, — пожаловался Пузан. — Видать, собачьим салом отравился.
— Будет врать-то!
— Ей-богу! Мне бабка Соломония для легких прописала. У меня исключительно слабые легкие! — И он заперхал, закашлялся, чтобы показать, какие у него слабые легкие.
— Что же ты раньше не говорил? — удивился Юра.
— Говорил, ты не слушал. Главное, в животе у меня худо. Так и пекет снутри, просто невозможно! — И он рыгнул, чтобы показать, как ему плохо.
— Да ты совсем расклеился! — Я очень, очень больной человек! — вздохнул Пузан и, слегка приподнявшись, оглядел дорогу в оба конца.
Толмач скрылся, а колонна, хоть и плохо различимая в скраденном свете, тянулась к Клушину.
— Так я пойду. Приму что-нибудь внутрь.
— Валяй! — без всякой насмешки или осуждения сказал Юра.
Он понимал, что друг его болен самой тяжелой из всех болезней — трусостью, и, будучи сам сохранен от этой болезни, как и от всех прочих, испытал к нему лишь сострадание.
Пузан с постной рожей покосился на Юру, кряхтя выбрался из ямы и побрел прочь, одной рукой придерживая больной живот, другой — ребра, дабы им сподручнее было защищать слабые легкие. Отойдя недалеко и полагая, что его уже не видно, он вдарил со всех ног к деревне.
Юра заметил несложный маневр, но не умел сердиться на тех, кто слабее его. Он усмехнулся, и сразу лицо его стало серьезным и сосредоточенным, как у охотника на тропе.
Пригнувшись, он двинулся по кювету. Карманы его ватничка были набиты гвоздями, ржавыми зубьями борон, осколками стекла, разными острыми предметами. Он пригоршнями разбрасывал их по шоссе движением, напоминающим широкий, добрый жест сеятеля, каким он и был сейчас...
... — В подмосковных полях шла большая война, — говорит Анна Тимофеевна, — а у нашего Юры — своя, маленькая, хоть и небезопасная. А когда отца на конюшне наказали, он вовсе об осторожности забыл. Напхал раз Альберту тряпок в движок...
— Выхлопную трубу, — поправил Алексей Иванович.
— Ох ты, техник, химик! Какая разница? Важно, что забарахлила Альбертова фунилка. Альберт, конечно, догадался, чья работа, и пришлось Юре у Горбатенькой скрываться. Так до самого ухода немцев он у чужих людей и прожил...
— Ну, а как заговорила наша артиллерия, — вмешался Алексей Иванович, — попрощались мы с герром Альбертом...
— Постой, отец, я сама расскажу, — перебила Анна Тимофеевна. — Я лучше помню.
— Давай, давай! — усмехнулся Алексей Иванович. — Наша мать такая рассказчица стала, что никому слова молвить не даст.
— Ладно тебе!.. Альберту, конечно, хотелось тишком смыться, но мы не могли отпустить «дорогого» гостя без проводов. Подошли, он движок грузит, нас будто и не заметил. Погрузил движок и больше ничего из сарая не взял, а всю свободную площадь в кузове грузовика использовал под наше имущество. Постели, скатерти, занавески, кое-как в узлы увязанные, посуду, кухонные причиндалы, приемник старый от батарейного питания — ничем не побрезговал. Я маленько удивилась, сколько же мы всего нажить успели!..
— Лампой керосиновой и то не пренебрег, — вставил Алексей Иванович.
— Точно! Я ему говорю, куда же вы, герр Альберт? А ведь обещались супругу свою привезть и все семейство. Мы бы вас обихоживали, и дети наши, и внуки служили бы вам верой и правдой...
— Хальт мауль! — говорит, то есть «заткни хлебало», и пихает в кузов мою старую швейную машинку.
— Ох ты!.. Ух ты!.. Испугал!.. А вещички побереги, они трудом и потом нажитые. Мы еще за ними в твой Мюнхен явимся.
Тут у него рука к кобуре дернулась. Но Алексей Иванович рядом топоришком баловался, как хрякнет по суку, и Альберт тоже поддернул ремень на толстом брюхе.
— Руссише швейне!
— Ан свиньей-то ты вышел!.. У нас все чисто. Мы на чужое барахло не заримся, в чужой карман лапу не суем...
Может, и нарвалась бы я на крупные неприятности, да тут наши дальнобойные снаряды перелетели Клушино и разорвались в поле. Альберт скорее в машину — и ходу!..
— А вот и забыла! — торжествующе сказал Алексей Иванович. — В самый последний секунд изгнанник наш объявился и поставил точку всему этому делу. Он швырнул камнем в грузовик и аккурат в самое стеклышко, что позади кабины, угодил. Альберт башкой дернул, поди, решил, что убили, и в штаны намочил.
— Ну, чего ты придумываешь, отец, откуда тебе это известно? — возмутилась Анна Тимофеевна.
— Неужто я ихнего брата не знаю?.. Обязательно намочил. Так в мокрых штанах и драпал.
В.О.Богомолов
РЕЙС «ЛАСТОЧКИ»
Днём и ночью висели над Волгой вражеские бомбардировщики.
Они гонялись не только за буксирами, самоходками, но и за рыбацкими лодками, за маленькими плотиками — на них иногда переправляли раненых.
Но речники города и военные моряки Волжской флотилии несмотря ни на что доставляли грузы.
Однажды был такой случай...
Вызывают на командный пункт сержанта Смирнова и дают задание: добраться до того берега и передать начальнику тыла армии, что ночь еще у центральной переправы войска продержатся, а утром отражать атаки противника будет нечем. Нужно срочно доставить боеприпасы.
Кое-как добрался сержант до начальника тыла, передал приказ командарма генерала Чуйкова.
Быстро нагрузили бойцы большую баржу и стали ждать баркас.
Ждут и думают: «Подойдет мощный буксир, подцепит баржу и быстренько через Волгу перебросит».
Глядят бойцы — плюхает старый пароходишко, и назван-то он как-то неподходяще — «Ласточка». Шум от него такой, что уши затыкай, а скорость, как у черепахи. «Ну, думают, — на таком и до середины реки не добраться».
Но командир баржи постарался успокоить бойцов:
— Не глядите, что пароходишко тихоходный. Он таких барж, как наша, не одну перевез. Команда у «Ласточки» боевая.
Подходит «Ласточка» к барже. Смотрят бойцы, а команды-то на ней всего три человека: капитан, механик и девушка.
Не успел пароходик к барже подойти, девушка, дочь механика Григорьева — Ирина, ловко зацепила крюк троса и кричит:
— Давайте несколько человек на баркас, помогать будете от фашистов отбиваться!
Сержант Смирнов и двое бойцов прыгнули на палубу, и «Ласточка» потащила баржу.
Только вышли на плес — закружили в воздухе немецкие самолеты-разведчики, над переправой повисли на парашютах ракеты.
Стало вокруг светло как днем.
За разведчиками налетели бомбардировщики и начали пикировать то на баржу, то на баркас.
Бойцы из винтовок бьют по самолетам, бомбардировщики чуть не задевают крыльями трубы, мачты баркаса. Справа и слева по бортам столбы воды от взрывов бомб. После каждого взрыва бойцы с тревогой оглядываются: «Неужели всё. Попали?!» Смотрят — баржа двигается к берегу.
Капитан «Ласточки», Василий Иванович Край- нов, старый волгарь, знай рулевое колесо вправо-влево крутит, маневрирует — уводит баркас от прямых попаданий. И всё — вперед, к берегу.
Заметили пароходик и баржу немецкие минометчики и тоже начали обстреливать.
Мины с воем пролетают, шмякаются в воду, свистят осколки.
Одна мина попала на баржу.
Начался пожар. Пламя побежало по палубе.
Что делать? Перерубить трос? Огонь вот-вот подберется к ящикам со снарядами. Но капитан баркаса круто повернул штурвал, и... «Ласточка» пошла на сближение с горящей баржей.
Кое-как причалили к высокому борту, схватили багры, огнетушители, ведра с песком — и на баржу.
Первой — Ирина, за ней бойцы. Засыпают огонь на палубе. Сбивают его с ящиков. И никто не думает, что каждую минуту любой ящик может взорваться.
Бойцы сбросили шинели, бушлаты, накрывают ими языки пламени. Огонь обжигает руки, лица. Душно. Дым. Дышать трудно.
Но бойцы и команда «Ласточки» оказались сильнее огня. Боеприпасы были спасены и доставлены на берег.
* * *
Таких рейсов у всех баркасов и катеров Волжской флотилии было столько, что не счесть. Героические рейсы.
Скоро в городе на Волге, там где была центральная переправа, поставят памятник всем речникам-героям.
Ю.Я.Яковлев
СЕМЬЯ ПЕШЕХОДОВА
Когда в Белозерской школе пишут сочинение о войне, учителя знают: у кого-то в тетрадке обязательно появятся сыновья Пешеходова — Семен и Василий. Сыновья или кинутся под танк, или окажутся в горящем Сталинграде, или спасут полковое знамя. И, прочитав, к примеру, о том, что Семен и Василий первыми таранили фашистский «мессер», учителя не возмущаются и не дают волю красному карандашу. Они знают, в чем дело.
В воскресные дни в людных местах Белозерска появляется старик с выцветшими глазами. Былой цвет определить трудно, словно глаза заволокло дымом, а сквозь дым не видно цвета. На старике солдатская гимнастерка. Видимо, приобретенная по случаю у демобилизованного, потому что своя, фронтовая, давным-давно растворилась в дожде, в поту, в лучах солнца, в мыльной пене.
Взрослые люди с плохо скрытой улыбкой отвечают на поклоны старика, а ссужая ему сигарету, не преминут напомнить:
— Куришь ты, Пешеходов, один сорт: чужие.
— Для меня свое и чужое все одно, — говорит старик. — У меня ни своего, ни чужого...
Пешеходов не задерживается среди взрослых, его лучшие приятели и слушатели — ребятня. Эти засыпают вопросами, на которые он отвечает с великой охотой. Больше того, он ждет этих вопросов и, отвечая на них, испытывает удивительное чувство, знакомое лишь засыхающему дереву, когда на его узловатой мертвой ветке неожиданно зазеленеет листок.
— Дедушка Пешеходов, верно, что ты на войне до Берлина пешком дошел? спрашивает старика кто-то из маленьких собеседников.
И старик отвечает:
— Прошел до Берлина... пешком. И фамилия моя потому Пешеходов.
— А ты не устал?
— Устал. Что поделаешь! Машин мало было. Только танки и лошади.
— Ты бы на лошади, — советует кто-то из ребят.
— Так и лошадей не хватало. Если бы каждому солдату лошадь — война бы раньше кончилась. А то пешком до Берлина далеко-о...
Идешь, идешь, и конца не видно. Я своих сыновей так и не догнал.
— Они быстро шли?
— Быстро.
— Пешком?
— Пешком. Они же у меня Пешеходовы... Только сыновья моложе.
Ноги у них резвые. Я не поспевал за ними.
Постепенно кружок слушателей увеличивается. Приходят новички и те, кто уже много раз слушал дедушку Пешеходова. Эти заранее знают его ответы, но терпеливо молчат. У них со стариком как бы разыгрывается спектакль. И каждый хорошо знает свою роль.
— Дедушка Пешеходов, — уже в который раз спрашивают ребята, — а кто в первый день войны встретил немцев под Бугом?
— Мои сыновья, Семен и Василий, — как бы впервые отвечает старик.
— А кто в Сталинграде стоял до последнего дыхания?
— Мои сыновья, Семен и Василий.
— А кто грудью упал на вражескую амбразуру?
— Мои сыновья...
И тут, как бы желая задать старику задачу, кто-нибудь обязательно спрашивает:
— Как же они до Берлина дошли, если грудью на амбразуру, а там пулемет?
Нет, не собьешь старика!
— Они поднялись с амбразуры и зашагали дальше, — невозмутимо отвечает он, и в его глазах, застеленных дымом, проступает такая непоколебимая уверенность, что никто из слушателей уже не решается усомниться в словах старого солдата.
— А кто первым вышел на правый берег Днепра?
— Мои сыновья, Семен и Василий.
— Они всю войну пешком или потом на лошадях?
— Пешком! — отвечает старик и вдруг умолкает, задумывается и, отвлекшись от рассказа, говорит: — Лошадей на войне жалко было.
Обстрел начнется, люди попадают, спрячутся в щели, а лошадь стоит.
Все железо в нее впивается.
— Все железо? — испуганно спрашивает кто-нибудь из самых маленьких слушателей, не в силах представить себе все железо, впившееся в лошадь: очень много получается железа...
А к тому времени уже готовы новые вопросы, и старик отвечает на них сдержанно и достойно.
— А на Курской дуге кто задержал «тигров» и «фердинандов»?
— Мои сыновья...
— А кто в Берлине Красное знамя над рейхстагом поднял?
— Мои сыновья...
— Везде поспевали?
— Везде. Ноги у них молодые. Шли, шли без отдыха, а вернуться с войны домой сил не хватило.
— Так и не вернулись?
— Так и не вернулись. Спят в могиле.
При слове «могила» у ребят как бы перехватывает дыхание. Это слово на мгновенье превращает Семена и Василия в обычных людей, которых хоронят на кладбище. И дети испытывают скорее разочарование, чем жалость: всю войну сыновья Пешеходова прошагали пешком, без лошади, почему же теперь они «спят в могиле»?
И тогда кто-то из ребят решается спросить:
— Где их могила?
Старик распрямляется, и вечный дым, стоящий в его глазах, как бы развеивается. Он говорит:
— Мои сыновья спят во всех солдатских могилах. По всей родной земле.
И оттого, что сыновья дедушки Пешеходова спят во всех братских могилах, детские горячие умы снова превращают их в былинных героев, готовых проснуться, когда пробьет час!
В.Н.Крупин
ЖЕНЯ КАСАТКИН
В седьмом классе к нам пришел новый ученик Женя Касаткин. Они с матерью жили в деревне и приехали в село, чтобы вылечить Женю. Но болезнь его — врожденный порок сердца — была неизлечимой, и он умер от нее на следующий год, в мае.
Круглые пятерки стояли в дневнике Жени, только по физкультуре был прочерк, и хотя по болезни он не учился по две-три недели, все равно он знал любой урок лучше нашего. Мне так вообще было хорошо, я сидел с ним за одной партой. Мы подружились. Дружба наша была неровна— он не мог угнаться за нами, но во всем остальном опережал. Авторучки были тогда редкостью, он первый изобрел самодельную. Брал тонкую-тонкую проволочку, накручивал ее на иголку и полученную пружинку прикреплял снизу к перышку. Если таких пружинок было побольше, то ручка зараз набирала столько чернил, что писала целый урок. Такое вечное перо он подарил и мне. А я спросил:
— Как называется твоя болезнь?
Он сказал. Я написал на промокашке: «Окорок сердца». Так мне это показалось остроумно, что я не заметил его обиды.
Пришла весна. Когда вода в ручье за околицей вошла в берега, мы стали ходить на него колоть усачей. Усачи — небольшие рыбки — жили под камешками. Как-то раз я позвал Женю. Он обрадовался. Матери его дома не было, и Женя, глядя на меня, пошел босиком. Земля уже прогрелась, но вода в ручье была сильно холодная, ручей бежал из хвойного леса, и на дне, особенно под обрывами, еще лежал шершавый лед. Вилка была одна на двоих.
Чтобы выхвалиться перед Женькой своей ловкостью, я полез первым. Нужно было большое терпение, чтобы подойти, не спугнув, сзади. Усачи стояли головами против течения. Как назло, у меня ничего не получалось, мешала дурацкая торопливость.
Женька зашел вперед, выследил усача и аккуратно наколол его на вилку, толстенького, чуть не с палец. А я вылез на берег и побегал, чтоб отогреть ноги. У Женьки получалось гораздо лучше, он все брел и брел по ледяной воде, осторожно поднимая плоские камни. Банка наполнялась.
Солнце снизилось, стало холодно. Я даже на берегу замерз, а каково было ему, шедшему по колени в воде. Наконец, и он вылез на берег.
— Ты побегай, — посоветовал я. — Согреешься.
Но как же он мог побегать — с больным-то сердцем? Мне бы ему ноги растереть. Да в конце концов хотя бы матери его сказать, что он замерз, но он не велел говорить, где мы были, всех усачей отдал мне. Дрожал от холода, но был очень доволен, что не отстал от меня, даже лучше.
Его снова положили в больницу.
Так как он часто там лежал, то я и не подумал, что на этот раз из-за нашей рыбалки.
Мы бежали на луга за диким луком и по дороге забежали в больницу. Женька стоял в окне, мы кричали, принести ли ему дикого лука. Он написал на бумажке и приложил к стеклу: «Спасибо. У меня все есть».
— Купаться уже начали! — кричали мы.— На Поповском озере.
Он улыбался и кивал головой. Мы отвалились от подоконника и помчались. От ворот я оглянулся — он стоял в окне в белой рубахе и смотрел вслед.
Раз нельзя, то мы и не принесли ему дикого лука. На другой день ходили есть сивериху — сосновую кашку, еще через день жечь траву на Красную гору, потом снова бегали за диким луком, но он уже зачерствел.
На четвертый день, на первой перемене, учительница вошла в класс и сказала:
— Одевайтесь, уроков не будет. Касаткин умер.
И все посмотрели на мою парту. Собрали деньги. Немного, но добавила учительница. Без очереди купили в школьном буфете булок, сложили в два портфеля и пошли.
В доме, в передней, стоял гроб. Женькина мать, увидев нас, запричитала. Другая женщина, как оказалось, сестра матери, стала объяснять учительнице, что вскрытия не делали — и так ясно, что отмучился.
Ослепленные переходом от солнечного дня к темноте, да еще и окна были завешены, мы столпились у гроба.
— Побудьте, милые, — говорила мать, — я вас никого не знаю, все Женечка о вас рассказывал, побудьте с ним, милые. Не бойтесь...
Не помню его лица. Только белую пелену и бумажные цветы. Цветы эти сестра матери снимала с божницы и укладывала вдоль доски. Это теперь я понимаю, Женя был красивый. Темные волосы, высокий лоб, тонкие пальцы на руках, покрасневшие тогда в ледяной воде. Голос у него был тихим, привыкшим к боли.
Мать говорила:
— Вот эту книжечку он читал, да не дочитал, положу с ним в дорожку.
И она положила в гроб, к левой руке Жени, книгу, но какую, не помню, хотя мы и старались прочесть название.
Когда мы засобирались уходить, мать Жени достала из его портфеля самодельное вечное перо и попросила нас всех написать свои имена.
— Пойду в церковь Женечку поминать, а вас всех запишу за здравие. Живите, милые, за моего Женечку.
Подходили к столу и писали на листке из тетради по немецкому языку. Ручки хватило на всех. Написала и учительница. Одно имя, без отчества.
Хоронили Женю Касаткина назавтра. Снова было солнце. Ближе к кладбищу пошли лужи, но все равно мы не ставили гроб на телегу, несли на руках, на длинных расшитых полотенцах. Менялись на ходу и старались не останавливаться — за этим следила сестра матери, — остановка с покойником была плохой приметой. Наша учительница и еще одна вели под руки мать Жени.
А когда на этих же полотенцах стали опускать гроб, то мы с Колькой, который один из всех мальчишек плакал, — он был старше нас, вечный второгодник, и Женя занимался с ним, — мы с Колькой спрыгнули в могилу и приняли гроб: Колька в изголовье, я — в ногах.
Потом все подходили и бросали по горсти мокрой земли.
И, уже вернувшись в село, мы никак не могли разойтись, пришли к школе и стояли всем классом на спортплощадке. Вдоль забора тянулась широкая скамья, под ней еще оставался лед. Кто-то из ребят начал пинать этот лед. Остальные тоже.
С.А.Баруздин
ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ…
Она много читала о море — много хороших книг. Но она никогда не думала о нем, о море. Наверно, потому, что когда читаешь о чем-то очень далеком, это далекое всегда кажется несбыточным.
Она много раз видела море. Видела в Третьяковке и Эрмитаже, где была прошлым летом с мамой. Потом тоже с мамой, когда они были во Владимире в Успенском соборе, — еле видимая фреска Андрея Рублева «Земля и море отдают мертвых». Так, кажется, называлась она.
Видела она море в кино и на открытках. Видела по телевизору и на плакатах.
Но опять она никогда не думала о нем, о море…
А сейчас увидела и не поверила. Море было совсем не такое, каким она могла его себе представить. Может, оно и бывает когда-то таким, как в книгах, на картинах, на экране! Может… Наверно, бывает…
Но сейчас… Сейчас море было большое и теплое. Теплое и большое. Большое, каким может быть только море. Теплое, как мама…
Они и прежде часто оставались втроем: отец, дочь и собака. И раньше отец, возвращаясь с дежурства, заходил в магазин, а Таня готовила.
— Наша мама, скорее, мужское начало в семье, — шутил отец, — а я уж, простите, женское. Я всегда дома, а она в разъездах. У нее и профессия женского рода не имеет — геодезист…
Отец посмеивался не только над мамой. Над Таней — тоже. За то, что у нее нет настоящего призвания в жизни. За то, что она даже в школе металась между литературой и физикой, геометрией и историей, физкультурой и математикой.
— Странный ребенок ты, Татьян! — говорил отец. — Ну, хоть бы к музыке проявила наклонность, хоть к рисованию…
Он говорил «хоть бы», а Таня знала: отец хочет, чтобы она была врачом. Она чувствовала это, понимала по многим разговорам его и просто по тому, что он рассказывал ей о своей больнице. Чувствовала: это он для нее говорит.
— Нормальный советский ребенок! Слава богу, не балерина, не художница! Учиться — доучиться! Не будет этого самого призвания, пойдет в рыбный институт или в мукомольный техникум… И, в отличие от нашего папы, не будет сидеть дома. Поездит, хватит лиха… Все равно когда-то человеком станет!
Так говорила мама.
Отец действительно никуда не уезжал. Да и куда ехать врачу, прикованному к своей больнице!
Мама раз, а то и два раза в год уезжала надолго: в Анадырь уезжала, на Чукотку, в Магадан, на Сахалин и еще куда-то. Туда, где были их экспедиции. А они были всюду.
Каждая поездка оставляла след в комнате. Кора пробкового дерева. Чучело белки. Архангельская прялка. Шкура уссурийского тигра. Коралл. Почти окаменелый, с ракушками кусок мачты фрегата «Паллада», пролежавшего на морском дне сто лет. Якутский кинжал. Молдавская курительная трубка. Засушенный мох. Гуцульская дудка. Игрушки из бивня мамонта. И фотографии. И старые карты. И видавшая виды буссоль. И записные книжки, которые боялись тронуть, открыть… И Тошка, черный, как гуталин, с длинными висячими ушами спаниель, привезенный к Таниному дню рождения из Карелии…
Теперь все мучительно напоминало ее. И они с отцом старались не смотреть на стены. В комнате ничто не изменилось со дня последнего маминого отъезда…
Только Тошка, кажется, еще ждал. Облизав шершавым языком руки Тане и потом отцу, когда тот возвращался домой, Тошка долго бродил по комнате, низко опустив голову, выискивая какие-то лишь ему понятные запахи. Он прислушивался к шагам на лестнице, поднимался передними лапами на подоконник — смотрел. Обнюхивал вещи и пол, ручки дверей и одежду на вешалке. Подходил к телевизору и радиоприемнику — тоже нюхал.
Когда включали телевизор, долго смотрел на экран, словно ждал и там. А потом, к вечеру, отчаявшись, ложился на мамину кушетку, опускал голову на поджатую правую лапу и долго невесело смотрел на отца и на Таню. Ложиться на постели Тошке никогда не разрешалось. Сейчас ему позволялось и это…
Так было каждый вечер, и Таня понимала, что больше всего отец не выносит Тошкиного взгляда, когда собака забиралась на мамину постель. Он отворачивался. Или говорил Тошке:
— Пошли лучше пройдемся!..
Тошка прыгал от радости. Ему гулять бы да гулять! А Таня знала: это не Тошке говорит отец, а ей… И еще — себе! И вообще это для всех отдушина! И для Тошки, который ждет того, чего не может произойти. Умный зверь собака! Разумное существо Тошка! Но нельзя же, право, душу травить!
И они шли гулять. Ходили по Первомайской и Парковым. Их много, этих Парковых, — считать не сосчитать! — всю арифметику изучишь! А еще по Измайловскому парку. Хорошему парку, но почему-то выцветающему и какому-то слишком людному… Ходили медленно, молча, и даже Тошка не тянул поводок и лишь изредка поднимал голову от земли, смотрел на них, будто спрашивал: «Где же?»
Тошка ничего не знал…
Так прошел июнь, и июль, и август — прошли. И начало сентября, когда Таня вернулась в школу.
Оставаться втроем было нестерпимо.
Она сама предложила отцу:
— Давай, пап, поедем туда, где мама?.. Насовсем! Ведь врачи всюду нужны, и школа там, наверное, есть… Я и там смогу учиться…
Отец, кажется, только того и ждал:
— Я сам, Татьян, все эти месяцы думал об этом… Но как ты?
Отец всегда звал Таню — «Татьян». И раньше звал так, и сейчас…
— Поедем?
Они почти ничего не собирали.
— Потом, потом, — говорил отец. — Вот устроимся, тогда…
Через неделю все устроилось. Через неделю они прилетели сюда — к морю.
— Как все хорошо, Татьян! Умница ты! Смотри, как хорошо!
Таня не узнавала отца. Он оживился, посвежел и вновь чуть помолодел…
— А теперь купаться, Татьян, купаться! И — немедленно!
Утром, лишь начинает светать, море будит шумом волны. Не слышно, как шумит галька, слышно только море — спокойное и могучее, волнующееся, будто в преддверии чего-то. Просыпаешься от шума моря, и сразу становится хорошо, так хорошо, что вновь засыпаешь, успокоенный его шумом, а потом, может быть, уже и не спишь, а просто дремлешь, потому что шум моря — в ушах, и приятно слушать его.
Весь день шумит море. На пляже громче. В комнате тише. На улице, по которой мчатся машины и автобусы, еще тише. Если подняться в горы, то море еле слышно. Еле, но слышно. Его слышно отовсюду. Шум моря похож на человеческое дыхание.
Катер ли пройдет по морю, теплоход ли, военный корабль, лодка ли какая или попытаются взметнуть его поверхность отчаянные купальщики, заплывающие до буйков и дальше, оно дружелюбно-спокойно ровняет водную гладь и возвращается к прежнему раздумью. Будто ничего и не было! Ни катера не было, ни теплохода, ни военного корабля, ни лодки, ни купальщиков. Ничего!
Море не перекричать ни криками на пляже, ни гулом транзисторных приемников. Море заглушает их. Море заглушает шум дороги с бесконечно движущимся транспортом, и шум толп отдыхающих, и гудки электровозов и электричек, несущихся между морем и горами. Между морем и той горой…
…На той горе, если подняться по ней не очень высоко, была тропа. Говорили, что тропа вела к Голубому озеру и к леднику.
Говорили…
Таня не поднималась туда — не видела Голубого озера, не знала ледника. Знала только, что на этом леднике работала мама. И там все случилось…
Они поднимались в гору вдвоем с Тошкой. Ошарашенный дорогой, непривычной обстановкой, морем, горами, Тошка ничего не понимал — тянул изо всех сил поводок и рвался вперед, в гору. Они шли мимо высоких и непохожих на подмосковные деревьев. Даже похожие были непохожи. Дикорастущий клен и ольха. Ясень и дуб. Самшит и эвкалипт. Фундук и граб. Бук и пихта. Они напоминали что-то знакомое, лесное, но деревья были другие, не такие, какими их, не замечая, привыкла видеть Таня в подмосковных лесах.
Чем ближе они приближались с Тошкой к тому месту, куда шли, Таня больше натягивала поводок:
— Не рвись, пожалуйста, Тошкин, не рвись!
Тошка и не рвался. Сейчас уже не рвался. Справа — два клена. Их называют здесь чернокленами. Слева — заросли орешника. Между ними — четыре подстриженные туи и дощечка — мраморная, серая, с выбитой надписью: «М. Г. Кокорева, геодезист. 1924–1965». Вокруг дощечки на низком холмике — цветы. Это их с отцом цветы. Они приходили сюда сразу по приезде. И еще цветы. Это аджарки в черных одеждах по пути на базар положили их. Так объяснил отец. Местные женщины всегда кладут цветы на могилы приезжих. Особенно те, что сами ходят в черном. Они тоже потеряли кого-то из близких…
А Тошка, ничего не понимающий Тошка, ложится у могилы и кладет голову на правую поджатую лапу. Он смотрит на цветы и пробует нюхать их, но вроде стесняется, смотрит на Таню и опять — на цветы. Тане кажется, что невесело смотрит…
Внизу шумит море. Его видно. И слышно. Но отсюда, с горы, оно совсем не такое, как там, внизу. Оно бледное, разноцветное и далекое. И только шум его, еле слышимый шум, говорит, что оно — море…
…Море одно, а кажется, собралось в нем сразу сто морей. А может, и больше. Даже при одной погоде сто или больше.
У самого берега, где шумит прибой, где галька то открывается, то закрывается водой, море прозрачно-зеленое, как в мелком бассейне, и неизвестно, что ты видишь, что бросается тебе в глаза больше — вода или камни, дрожащие, будто живые, с непонятными блестками, разных форм и размеров, разных цветов и оттенков.
И сразу же идет иное море. В двух-трех метрах от берега оно уже не прежнее, а густо-зеленое, вроде бы и не живое, а отлитое из стекла, самого простого и грубого бутылочного стекла. Уже не видна галька, если смотреть на море с берега, да и само море вроде бы уже не море, а зеленая искусственная полоса неживой тяжелой воды.
А за ней вдруг — совсем другое. Зеленовато-синяя вода, переливающаяся, дышащая, светящаяся — настоящее море. И море, почему-то зовущее к себе, приманивающее и не пугающее. И ни барашков, ни волн на этой воде нет, а только синь всех цветов, и дыхание, и еще, пожалуй, что-то убаюкивающее, как колыбельная песня.
Дальше уже все непонятно. Меняются цвета. Синие, голубые, черные — всех оттенков, они перемежаются белесыми полосами и пятнами, меняются вразнобой, и так до самого горизонта, где море, уже спокойное и темно-одноцветное, резко граничит с небом — таким же спокойным, таким же одноцветным, но белесым.
Туда не хочется, хотя там и спокойно. Почему-то кажется, что там нет жизни и там страшно.
Им дали комнатку возле самого моря. Комнатку с балконом в одном из хозяйственных помещений санатория. Внизу был склад. Над ними — жильцы и небо. Впереди — море. До него — рукой протянуть!
Рядом с домом пробивалась сквозь мелкую гальку трава. Рядом с домом росли длинные, как свечи, кипарисы. Рядом с домом цвел олеандр и тянулись ветки непривычного вьющегося шиповника. Рядом с домом росли сибирские кедры, бананы, алыча, мушмала, пальмы. Днем возле дома вовсю галдели не по-московски поджарые воробьи. Ночью над домом проносились летучие мыши и плакали по соседству тощие кошки. Голуби и чайки кружились совсем рядом.
Отец работал теперь в санатории — тут же. Таня ездила в школу на автобусе — пять остановок. Близко была грузинская школа. Близко была армянская. Русская дальше, у турбазы.
Тошка ждал Таню, когда она вернется из школы.
Таня ждала отца, когда он вернется с работы.
Вечером все собирались на балконе и смотрели на море. Когда было тепло, купались, а потом все равно сидели на балконе. Тошка вставал на задние лапы и скулил, глядя на солнце, которое заметно, на глазах, скатывалось в море. А потом скулил, глядя на месяц.
— Ты знаешь, Татьян, странные человеки люди! — рассказывал отец. — Вот приехали сюда, отдыхать приехали, и что ни человек — оригинал! Одни приходят ко мне без конца, жалуются, стонут. И то у них болит, и другое, и третье. А посмотришь — здоровяки. Ничего особенного! Ну, как у всех, какие-то болячки в худшем случае есть, и все! А ведь других не затащишь. Иной и курортной карты не захватил с собой, купается, загорает, считает себя на сто процентов здоровым. А вытянешь его к себе в кабинет, посмотришь — удивишься: как он бегает? И то у него не в порядке, и другое… И не как-нибудь — всерьез…
Отец увлечен новой работой, и Таня радуется этому.
— А сегодня, знаешь, опухоль у одного отдыхающего обнаружил, — продолжал отец. — И тоже из таких: еле затащил, еле рентген уговорил сделать. «Какая там медицина! — говорит. — Сроду не болел и не собираюсь. Что вам зря голову морочить!» Вот и морочить! А другие в каждом прыще раковую опухоль подозревают! И действительно, морочат голову без всякого повода… А сколько холециститов находишь! И тоже вовсе не у тех, кто без конца жалуется на здоровье…
Таня вспомнила:
— Как у мамы?
Зря, наверно, вспомнила. Отец сразу сник. И долго молчал. Очень долго.
— Мама тоже была такая, — сказал он наконец. — И признаюсь тебе, Татьян, люблю я таких людей! Которые на болячки свои внимания не обращают, — люблю! Казалось бы, не положено это мне, врачу… А люблю!
…Днем море шумит, как море. А ночью…
Ночью моря не видно, особенно в осенние пасмурные дни, когда ночь наступает рано, и месяца нет, и звезд, и не маячат вблизи от берега корабли, и лишь редко охватывают темную поверхность воды лучи прожекторов. Стоит закрыть дверь на балкон, если холодно, или просто забраться в постель — и кажется, рядом не море, а какой-то огромный завод, без конца пересыпающий гальку.
В ясные ночи море спокойно, и все равно его не чувствуешь. Видишь дорожку от месяца. Видишь еле заметные дорожки от звезд. Видишь дорожки от проходящих где-то, светящихся огнями кораблей. И еще от редких лучей прожекторов. Но все они — и светила, и огни, и прожекторы — выхватывают лишь куски темного моря, и ты не видишь его, не слышишь, а слышишь только шум пересыпаемой гальки. Скорее, это она живет, движется, действует, а не море. И все же, наверно, это море ее пересыпает. Значит, оно живет, море!
Отец просыпался рано. Раньше него просыпался только Тошка, но он вел себя тихо, молчал и терпел, ожидая, когда проснутся все и выпустят его…
Сегодня Таня проснулась раньше других. Может, и не проснулась, а просто встала — ей не спалось. Встала, вывела Тошку.
Искупалась. С трудом загнала Тошку в море, окунула. Он почему-то боялся воды.
Вернулась.
— Ты что, Татьян?
Она уже перечитывала задачку по физике. Вчера решила, но засомневалась — правильно ли?
— Ничего…
— С добрым утром! Ты что?
— С добрым утром, пап! Я просто задачку решила посмотреть…
— Окунемся?
Она не сказала, что уже купалась.
— Конечно, окунемся…
Так у них теперь всегда начинался день.
Они вышли все вместе, и с отцом Тошка сам полез в море. Фыркал, захлебывался, поправляя в воде лапами уши, — купался.
Вода была по-утреннему теплая, а воздух после ночи прохладный. В эту пору море теплее воздуха, теплее земли, теплее гор. Пока нет солнца.
Тошка, выбравшись из моря, катался по гальке. Тер уши о камни, как будто в них попала вода.
— Смотри, — сказал отец.
По морю, почти у горизонта, шел корабль.
— Эсминец, — сказал отец. — Знаешь, Татьян, вот гляжу и до сих пор завидую…
— Почему, пап?
— Моряком всю жизнь мечтал быть, а вот стал врачом.
Таня этого не знала. Может, отец никогда не говорил, или просто она не слышала, или слышала — не помнит…
— Ты жалеешь? — спросила Таня.
— Жалею? Нет, что ты, Татьян, конечно, не жалею! Просто детство вспомнил… Море увидел, эсминец этот, вот и вспомнил.
У моря своя жизнь и свои заботы. Если быть не морем, а человеком, это, наверно, можно понять.
Море работает днем и работает ночью. Море работает утром и работает вечером. Море работает всегда — всю жизнь. И даже когда оно совсем затихает, не бьет в берег, а лишь тихо плещется, оно работает.
Впрочем, затихает оно не всюду. У одного берега — штиль, у другого — шторм. У одного оно в свете солнца, у другого в нахмуренных тучах. Здесь — мерно передвигающее гальку, там — бьющее в скалы. Оно точит берега, подмывает горы, просеивает песок, изменяет карты и жизнь людей.
У моря, у синего моря
Со мною, ты рядом со мною…
И солнце светит, и для нас с тобой
Целый день поет прибой.
Прозрачное небо над нами,
И чайки кричат над волнами.
Кричат, что рядом будем мы всегда,
Словно небо и вода, —
гремит над всеми пляжами радио.
Говорят, что это японская песня о счастливой любви. Какая тут счастливая любовь? Неужели она такая беспокойная и малоприятная, как песня на этом пляже? А ведь она гремит всюду. И над улицами, и над санаториями, и над домами отдыха, и над одинокими «дикими» отдыхающими! Песня становится порой не песней. Как она, эта песня, попала и прижилась здесь — непонятно. Люди принесли ее сюда, завели, усилили мощными приемниками, разнесли по всему берегу.
Звучит песня? Звучит! Тихая, чуть грустная песня звучит сверхгромко, бодро, вовсе не грустно и беспокоит всех вокруг. Люди отдыхают — она гремит. Люди спят — она неистовствует. Люди думают — она и думать мешает. Зачем ее занесли сюда люди? Зачем?
Море как люди. И люди как море. В чем-то море сильнее людей, а в чем-то люди сильнее моря. Море ведет себя по-разному, как разные люди. Море приносит радость, и море приносит беды. Люди создают новые моря, а иногда они же, люди, губят старые, и все же люди становятся лучше рядом с морем. И море платит им добром и красотой, потому что оно — море! Оно вечно! Оно всю жизнь работает!
Отец возвращался в пять. Иногда раньше, но в пять — обязательно. Сегодня он не пришел и в шесть…
Таня оставила Тошку и побежала в санаторий.
Кабинет отца был заперт, сестра, знакомая Тане, Ольга Михайловна, сказала:
— А разве он не дома? Ушел давно. Может, он у главврача…
У главного врача сказали:
— Был. Ушел. Возможно, он у директора. Он собирался.
У директора:
— Заходил. С час назад заходил. Быстро ушел.
Сестра-хозяйка встретила Таню у бельевой:
— Я его на улице видела, минут двадцать назад. С рынка шел, с цветами…
Она вернулась, взяла Тошку и помчалась в гору. Тошка, чувствуя, что они встретят отца здесь, рвал поводок.
Они нашли отца там.
— Почему ты мне не сказал, пап?
Отец, кажется, смутился:
— Просто сегодня пять месяцев ровно. Вот я и пришел…
— А мне, почему же ты мне не сказал?..
— Зачем, Татьян? Ты… Зачем тебе это?..
Они спускались втроем. Тошка уже не тянул поводок, а лишь посматривал изредка на хозяина, и сопел носом, обнюхивая тропинку, и тяжело дышал.
Облака повисли над горами, начинало смеркаться, и только над морем было солнечно и ясно. Вода серебрилась.
— А они часто гибнут? — вдруг спросила Таня.
— Кто?
— Геодезисты. Это очень опасно, да?
— Да, Татьян, — сказал отец, — часто. Мама как-то говорила, что у них за год больше двадцати человек погибло. Но…
— Что «но», пап?
— Нужно это, Татьян, понимаешь, нужно! Работа эта очень нужна! Понимаешь, очень!
Ночью Таня опять почти не спала. Думала. Это, наверно, плохо, что не спала. Это, наверно, нужно — думать…
А иногда и по ночам слышно море — оно плещется. Легко и таинственно плещется. Не шумит галькой, не грохает волнами, не бьется о берег, а плещется, будто ласкает этот берег. И понятно почему: ведь море — оно такое разное.
Море для каждого свое, и каждый видит его по-своему. Одно море вызывает у разных людей разное: радость, беспокойство, фантазию, грусть, воспоминания, отчаяние, мечту…А в эту ночь оно еще и ленивое. Ленивое не по собственной лени, а потому, что таким его чувствуешь, потому, что тебя самого одолевает ленивое спокойствие и беспокойные мысли.
Каждый человек видит в море свое море. И это хорошо.
— Татьян!
— Что, пап?
— А тебе не кажется, что ты скучаешь?
Таня скучает? Нет, кажется, она совсем не скучает. Они приехали сюда — это хорошо…
Ее поразило то, что случилось с мамой. Нет, она, конечно, не понимала этого — ни тогда в мае, когда пришла телеграмма и отец в тот же вечер вылетел на Кавказ, ни потом, когда он вернулся, ни еще потом — в июне, июле, августе…
Но тринадцать лет — тринадцать лет. В тринадцать ты уже не маленькая. В тринадцать ты еще и не большая. В тринадцать ты не поймешь, что будет в двадцать три, и в тридцать три, и в сорок три, и в пятьдесят три… И дальше — не поймешь, потому что до этого надо дожить.
— Что ты! — сказала Таня. — Почему я скучаю? И Тошка у нас, и школа…
Тошка действительно был. И школа была — новая школа, к которой не так скоро привыкнешь.
— Нет, я просто так, Татьян! Да и не мне, собственно, принадлежит инициатива. В общем, мальчик здесь есть один, сын нашего рентгенолога. Они тоже недавно сюда приехали, из Еревана, кажется. Говорят, скучает тоже. Ровесник твой почти — в восьмом классе. Мать его говорит: «Вот им познакомиться!» Ну, я и предложил тебе…
В теплые солнечные дни пляж был переполнен. Люди, уже почувствовавшие наступление осени, старались побольше влить в себя солнечного света, надышаться соленым воздухом так, чтобы хватило на всю зиму, и, конечно, побольше побыть с морем.
Море и в эти дни было разное.
Небо меняло цвета моря и облака, плывшие над ним. Горы меняли цвет моря и ветры. Но и не будь их — неба, солнца, облаков, гор, ветров, — море все равно не было бы одинаковым. На то оно и море.
На пляже работала женщина-художница. Не молодая, в шортах, с жилистыми, в синих прожилках, волосатыми ногами, и шляпе сомбреро на голове. Она выходила на пляж вчера, и толпа любопытных окружала ее. Она рисовала море какой-то чернильной краской, неприятно чернильной, хотя море было спокойное и синее и над ним светило солнце. Она вышла на пляж сегодня утром, и опять толпа купальщиков сгрудилась вокруг. Она рисовала море грязными оранжево-зелеными мазками, а море вместе с погодой хмурилось, и белело барашками, и накатывалось на пологий берег пенистыми волнами. Она вышла на пляж и сейчас, после обеда, когда людей почти не было. Море почернело, закиселило, забурлило, а на новом холсте у художницы появились бледно-голубые и желтые тона.
…После школы Таня всегда приходила на пляж. Вместе с Тошкой.
Тошка деловито колесил по гальке, обнюхивал каждый камушек, косился на шум прибоя, а потом, утомившись, ложился рядом с Таней и с мольбой поглядывал на нее: «Поведешь меня купаться или нет? Уж лучше бы ты сейчас одна. А я вечером, когда вернется он…»
Сейчас Тошка был растерян. Отца не было. А Таня пришла на пляж не одна — с Геворгом.
«Идти с этим человеком в воду или не идти?» — размышлял Тошка. Его смущало, что у человека гремит под боком музыка, чего никогда не было у хозяина. И потом то, что он чужой…
— А у нас в школе, по-моему, учителя хорошие, — говорила Таня. — Я, правда, мало их знаю, но мне нравится… Лучше, по-моему, когда сразу нравится в новой школе… А ребята как у вас?
— Что ребята! Подумаешь!
Он без конца крутил приемник. Из приемника вырывались звуки — ревущие, стонущие, какие-то вопли и крики под несуразную музыку.
— Все ерунда! Ничего интересного! А знаешь «Бродягу»? — вдруг спросил он. — Так это сейчас самый модный танец на Западе — «Бродяга-твист». Хочешь, покажу? Это — блеск!
Он встал в позу, взвизгнул, завилял голыми ногами и запел рублеными фразами на мотив твиста:
По д-ди-к-ким степям З-забайкалья,
Гд-де золото роют в горах,
Бродяга, судьбу проклиная,
Тащился с сумой на плечах.
Бр-ро-дя-г-га к Байкалу под-д-хо-д-дит,
Рыб-бац-кую лодку бер-р-рет,
Унылую песню заводит,
Про родину что-то поет…
. . . . .
. . . . .
«Пойд-дем же, пойдем же, сын-н-но-чек,
Пойд-дем же в курень наш родной.
Жена там по мужу скучает
И плачут детишки гурьбой…»
Эх! А-ай! Эх!
Таня не раз видела твисты. Видела красивые и всякие. И «Бродягу», грустную песню, слышала не раз. Такого она еще не видела и не слышала!
— Отлично, правда? — Он спросил довольный, запыхавшийся, упал на гальку. — Вот это модерн!
— А по-моему…
Они познакомились вчера. Вернее, их познакомили, Тане очень понравилась мать Геворга. А сейчас она не знала, о чем говорить. Вдруг вспомнила — художница.
— А правда, смешно она рисует? Ты видел?
— Гениально! — сказал Геворг. — Талант! Море видит — море рисует. Горы увидит — горы рисует. Все увидит — все нарисует! За все деньги получит!
— А мне не нравится, — призналась Таня. — Как рисует она, не нравится…
— Но это ты зря! Модерн, милая! Его надо понимать!
Над горами появились облака — сначала легкие и воздушные, затем серые, с рваными краями. И море сразу же изменило краски — стало темнеть.
Цепляясь за лесистые вершины гор, облака опускались все ниже и ниже, захватывали ущелья и лощины, превращались в тяжелые, непроглядные тучи. Только горы, казалось, сдерживали их сейчас, но и горы ничего не могли сделать: сизая пелена ползла от гор к морю.
Тучи шли от гор, опускались все ниже и ниже, к морю. Они, как бы нехотя, заволакивали воду дымкой — от берега и дальше, все дальше и дальше. Они ползли уже не только по склонам, где приютились домики верхних улиц, а и затянули туманом улицу нижнюю, главную. Водители включили фары и все чаще давали сигналы. И поезда шли сейчас, нервозно гудя, с зажженными фонарями.
Море темнело от берега. Тихое, вроде бы затаившееся, с гладкой поверхностью и чуть слышным прибоем, оно пошло то белыми, то черными пятнами, то непонятными разводами, как будто в него выбросили с воздуха другую воду.
Ожидание длилось час, не больше. В горах ударил гром, и хлынули потоки дождя, а море уже бесновалось. Оно заливало берег, билось о бетонную набережную, о лестницы и глыбы скал, оно гремело и вздрагивало, охало и восторгалось, плакало и ревело.
Небо над морем стало не серым и не черным, а каким-то неестественно бурым. Молнии разрезали небо то слева, то справа, то впереди, то сзади, то где-то над самым берегом. Море поглощало их, проглатывало вместе с бурым небом и ударами грома. Море теперь было сильнее грома.
— Ну что, действительно ничего мальчишка?
— Пап, но он же не мальчишка! Он даже старше меня — на целый год!
— Ну, не мальчишка, прости, мальчик.
— Ничего, — призналась Таня. — Только, знаешь, таскает всюду с собой этот транзистор. И крутит! Кому это нужно!
— Мода! Ничего не попишешь!
— А по-моему, это не мода, а глупость. Тошкин и тот не переносит этого его приемника… А когда твой Геворг твист на мотив «Бродяги» исполнял, Тошка даже завыл…
— Тошка у нас, Татьян, умница! — согласился отец. — Тошка вне конкуренции!
А к вечеру все стихло, и рыже-красная полоса неба повисла над горизонтом. Там село солнце, а чуть левее от него искусственно низко над морем повис нарождающийся месяц, такой же рыже-красный, с задранным кверху нижним краем, на котором, казалось, вот-вот появится черт из гоголевской «Ночи перед рождеством».
Тучи и облака изменили направление и полезли обратно — в горы. Сначала по пляжу — от воды вверх. Потом — по улице, по крышам домов и прибрежной зелени. Потом еще выше, цепляясь за верхушки деревьев, взбираясь по полянам и тропкам, скалам и ущельям, выше, выше и выше. Вершины гор задерживали тучи, но они упрямо вздымались вверх и ползли дальше, в глубь хребта, уходя от моря. А море освобождалось от тумана и туч. Море светлело, все больше светлело, несмотря на вечерний час.
По морю прошла бледная, увеличивающаяся к горизонту дорога, такая, что хоть плыви, хоть кати по ней! Вот бы и впрямь прокатиться! Где-то, совсем рядом с морем, не очень стройные женские и мужские голоса пели:
Куда ведешь, тропинка, милая,
Куда ведешь, куда зовешь?
Кого ждала, кого любила я,
Уж не воротишь, не вернешь.
Там за рекой, над тихой рощицей,
Где мы гуляли с ним вдвоем,
Плывет луна, любви помощница,
Напоминает мне о нем.
Жила девчонка я беспечная,
От счастья глупая была,
Моя подружка бессердечная
Мою любовь подстерегла…
Странно было слушать эту песню, когда рядом — пальмы, и необычная зелень, и горы, и море… Так же странно, как японскую:
У моря, у синего моря
Со мною, ты рядом со мною…
Для нее, для Тани, странно.
А море в эту пору завораживало. И особой красотой своей, и особо ласковым прибоем, и особой послегрозовой свежестью, когда запахи моря как бы смешались с запахами пресной дождевой воды, и смывшей пыль прибрежной зелени, и насытившихся влагой цветов, и горной хвои. Бурлили горные реки и речки, неся воду и запахи гор в море. Они неслись оттуда — с гор. Бежали по пляжам ручьи и ручейки, неся воду и запахи берега в море. И они неслись оттуда — с гор.
Оттуда — от мамы. И море принимало их распростертыми берегами все — большие и малые, чистые и мутные, шумные и тихие, — принимало со спокойной радостью. Ведь и реки, и ручьи, и дожди, как бы ни были они малы, поят море!
— Сегодня, Татьян, пойдем на станцию, — сказал отец. — Контейнер наш прибыл, с вещами…
Контейнер из Москвы отправляли друзья отца. Собрали, по его просьбе, только одежду, книги, мелочи — никакой мебели.
Весь вечер они разбирали вещи. Таня вешала на стены, клала на полки самое трудное.
Вот кора пробкового дерева. Чучело белки. Архангельская прялка. Шкура уссурийского тигра. Морской коралл…
Вот почти окаменевший, с ракушками кусок мачты фрегата «Паллада», пролежавшего на морском дне сто лет. Якутский кинжал. Молдавская курительная трубка. Засушенный мох…
Вот гуцульская дудка. Игрушка из бивня мамонта. И фотографии. И старые карты. И видавшая виды буссоль. И записные книжки, которые она и сейчас боялась открыть…
Вдруг Таня обернулась и увидела Тошку.
И отец увидел, раньше увидел, сказал:
— Смотри, Татьян…
Тошка достал из чемодана мамины тапочки. Те самые, которые он так любил грызть при маме. Те самые, за которые ему всегда попадало. Он отнес тапочки к Таниной раскладушке и лег рядом. Лег, положив морду на тапочки.
— Пап! — сказала Таня.
— Что, Татьян?
— А я теперь знаю, кем я буду! Обязательно буду!
— Кем, Татьян?
— Геодезистом!
К концу октября море совсем подошло к их дому. Теперь оно плескалось и бурлило, грохотало и работало галькой, блестело и чернело прямо под самым балконом. Погода все чаще хмурилась: дождило с грозами и ливнями, горы стояли в облачных шапках с утра до вечера и с вечера до утра.
По ночам море штормило. Оно билось о берег, билось с перерывами, словно собирая силы, чтобы посильнее ударить. И хитрило, замолкало на какую-то долю минуты, потом вздымало волну, и прокатывало ее по гальке прямо к бетонному основанию набережной, и ударяло по ней. Брызги летели на асфальт и прибрежную траву, на кусты олеандры и стены дома. Брызги летели на балкон и на стекла окон.
И когда казалось, что вот-вот море разыграется вовсю, сметет все, что стоит на его пути — и набережную эту, и дом, и деревья, и кустарники, — оно стихало, откатывалось назад, освобождая даже пляж с неестественно намытой стеной гальки, а потом вновь и вновь начинало бросаться на берег, и все повторялось опять.
И так до утра. Может быть, потому, что утром при свете и большое страшное море становится чуть другим — проще, ласковее, живее.
И все-таки море было теплее берега, и днем люди продолжали купаться, проветриваться на ставшем совсем узком пляже, даже в дожди и, уж конечно, в короткие перерывы между ними, когда над морем появлялось солнце.
Море выбросило на берег мертвого лебедя. Черного, с длинным красным клювом, распластанными широкими крыльями. Волна била по телу и крыльям, болтала лебедя по гальке: вперед — назад, назад — вперед. И чуть влево. И опять влево. Все время влево по берегу. Лебедь, безжизненный лебедь, был удивительно красив и сейчас, мертвый.
— Геворг, — спросила Таня, — а ты боишься смерти?
— Что? — удивился Геворг. — Что это ты, милая! А чего ее бояться! Все там будем! Так отец говорит. Он прав! Подумаешь, смерть!
— Пойдем купаться, Геворг, — предложила Таня.
— А-а, неохота что-то!
— Почему неохота? Пойдем! Ты что, моря не любишь?
— Подумаешь! Что в нем, в этом море! Ничего особенного! Неохота!
Таня натянула на волосы резиновую шапочку и пошла к морю:
— Как хочешь…
Потом вдруг вернулась:
— А знаешь, Геворг, по-моему, смерти не боится только тот, кто ничего не хочет сделать… Для людей! Вот! А я — пойду!
И она пошла в море.
Люди тянутся к морю, улучая каждую свободную минуту. Люди тянутся к морю, которое дольше всех сохраняет в себе тепло. Тянутся к морю, потому что оно, море, похоже на жизнь. А людям очень нужна она, жизнь!..
Тошка, поджав хвост и виновато глядя на Таню, бегал по пляжу. Он был верен ей, Тане. Но он боялся огорчить ее, а море ревело, вело себя неспокойно, и Тошка не знал, как ему поступить, когда волна захлестывает пляж, когда она наконец уходит и потом вновь бросается к его ногам — с пеной, с шумом, больше того — с диким грохотом.
Таня была спокойна, и Тошка видел это. Таня была, кажется, молчалива, и Тошка тоже понимал это. Не понимал Тошка одного: почему с Таней этот кто-то, кто без конца пытается заглушить шум моря громом музыки?
Тошка привык к музыке, ко всякой музыке. Он слышал ее там, в прежнем доме, в Москве. Иногда Тане приходило в голову завести на полную мощность радио или магнитофон, и Тошка спокойно выносил это.
По праздникам радио гремело на улицах, куда его водили гулять, — на Парковых и Первомайской. И Тошка это выносил. Но здесь — музыка под мышкой. И какая-то громкая, хрипящая, крикливая музыка…
Тошка бегал по пляжу, косясь на море, на Таниного соседа и на музыку, хрипящую по соседству с ним. Почему-то эта музыка и сам ее хозяин казались Тошке чем-то одним, неприятным, и Тошке страшно хотелось возмутиться, и облаять их, и, может быть, даже искусать — не как-нибудь, шутя, а всерьез, ибо на то у Тошки и есть настоящие крепкие зубы…
Но он посматривал, все время посматривал на Таню и не решался, просто не мог поступить без ее совета так, как ему хотелось бы.
Тошка понимал, что он — собака. А собака не может и не должна делать то, что не позволяет человек…
Море выбрасывает на берег все, что ему не нужно. Лишнюю гальку и лишний песок. Умершие водоросли и погибшие раковины. Части разбитых кораблей и остатки убитых дельфинов. Палки, ради забавы брошенные мальчишками в воду, и корни деревьев, подмытые волнами. Безжизненные тела морских звезд и объеденные скелеты рыб.
Море выбрасывает на берег осенние листья. Осень пришла и сюда, и ветер, когда дул в сторону моря, бросал в воду опавшую листву; а море прибивало ее к берегу и выкидывало на пляж, на гальку, где листья опять подсыхали и шелестели, шуршали при каждом дуновении ветра или под ногами редких купающихся и загорающих…
Море выбросило на берег бутылку с засургученным горлышком. Может, Магеллан? Лаперуз? Беринг? Миклухо-Маклай? Колумб? Нансен? Седов? Наконец, Конрад и Купер — ведь американские космонавты всегда приземляются в море.
Отбили горлышко, вынули записку: «Пил, пью и буду пить! Коля Оськин. Теплоход «Грузия». 23.06.53».
Где ты, чудак человек, Коля Оськин? Море посмеялось над тобой! Оно не любит таких шуток…
Море выбросило на берег бамбуковую трость. На ней выжженная горячими шашлычными шампурами надпись: «Люби меня, и я тебя полюблю. Буду верен до гроба! Мой адрес…»
Море не любит такой любви и такой верности. Оно выбросило бамбуковую трость на берег, предварительно стерев адрес. Дабы не ходили по нему наивные люди.
Море выбрасывает на берег все лишнее.
а.в.масс
«РАССКАЖИ ПРО ИВАН ПАЛЫЧА…»
Новый учитель физики произвёл на нас очень странное впечатление. Вошёл в класс человек лет сорока пяти, с красным, обветренным лицом, с глазами навыкате. Белки глаз — в красных прожилках. Короткий пиджак в обтяжку. Под пиджаком чувствовались такие мускулы, что не учителю впору, а какому-нибудь матросу. Мы и решили вначале, что это не учитель, а слесарь или водопроводчик: на днях как раз лопнула труба на четвёртом этаже, и вода залила весь пол.
Новый учитель подошёл к окну, открыл фрамугу, потом вытащил из кармана пиджака мятый носовой платок, звучно высморкался и сказал:
— Значит, так: зовут меня Иван Палыч. Я у вас физику буду преподавать.
Взгляд у него был пристальный, ухватистый. Он рассматривал нас, а мы, сорок восьмиклассников, рассматривали его.
Учитель повернулся к доске, взял в руку мел и стал объяснять новый закон. Объяснял он здорово. Я всё поняла. А уж если даже я всё поняла, это значит, что он действительно здорово объяснил. Окончив, он спросил, есть ли желающие выйти к доске и повторить. Я подняла руку, и он знаком вызвал меня. В классе возникло весёлое оживление, как всегда, когда меня вызывали по математике или физике. Все ожидали бесплатного эстрадного представления. А его и не произошло. Я довольно уверенно повторила то, что говорил учитель.
— Как твоя фамилия? — спросил он.
— Львова, — ответила я.
Он толстым пальцем нашарил в журнале мою фамилию, вынул из верхнего кармана пиджака авторучку, открутил крышечку, стряхнул кляксу в чернильницу на первой парте и поставил против моей фамилии пятёрку. Послышался глубокий удивленный вздох всего класса: никогда в жизни я больше тройки по физике не получала.
Впрочем, нет. В шестом классе я один раз получила пятёрку за контрольную, списанную у Серовой. Но я тогда, промучившись неделю, подошла к Николаю Петровичу и созналась, что контрольная целиком списана. Если бы я получила тройку или даже четверку, я бы не созналась. Но пятёрка — это уж слишком. Всё-таки совесть у меня есть. Николай Петрович подумал, вздохнул и сказал:
— За то, что ты списала контрольную, я переправлю тебе пятёрку на двойку. Но за то, что ты в этом призналась, я уважаю тебя и впредь буду уважать.
Так что всего неделю погуляла я с пятёрочкой, зато заслужила уважение Николая Петровича, который с той поры меня запомнил и даже стал звать по имени. А это что-нибудь да значит, потому что Николай Петрович преподавал в двух школах и в техникуме, и не только имён, фамилий ни у кого не помнил.
— Что стоишь? Садись! — сказал новый учитель.
Я села и, ещё не веря в чудо, несмело спросила:
— А вы и в табель поставите?
— Поставлю! — ответил он. — Давай табель!
Я принесла ему свой чистенький табель, и он вывел мне в нём пятёрку. Первую отметку в этом учебном году.
Учитель встал из-за стола, посмотрел на часы, потом на нас и прошёлся по классу.
— Иван Палыч, а вы на фронте были? — спросила Серова и спряталась за Калашникову. Не знаю, почему она задала этот вопрос. Война уже давно окончилась. Но наш историк, например, до сих пор носил орденские ленточки, а у Ивана Павловича ленточек не было, хотя по сравнению с историком он выглядел, как Илья Муромец.
— Был, — сказал учитель.
— В пехоте или где? — подала голос Корнеева.
— Или где,— загадочно ответил Иван Павлович.
Прозвенел звонок. Иван Павлович дал задание, сунул журнал под мышку и ушёл.
Когда я вышла из класса, я увидела свою двоюродную сестру Маринку, пятиклассницу. Она стояла и смотрела вслед идущему по коридору учителю. Я толкнула её, и она обернулась.
— Како-ой! — протянула она.— Это кто?
— Наш новый физик, — сказала я хвастливо. — Правда, мировецкий?
— Да-а!.. Он прямо, знаешь, как кто? Как капитан Петр Сергеевич!
Маринка увлекалась книжками про шпионов, и любимыми её героями были всякие майоры Сергеевы, лейтенанты Пронченко и вот — капитан Петр Сергеевич.
— Бывший разведчик, между прочим, — соврала я, не сморгнув.
Маринка вздрогнула. Отошла от меня и особой, выслеживающей походкой, прижимаясь к стене, короткими перебежками за спинами гуляющих девочек она проследовала за Иваном Павловичем до самой учительской.
Дома я сообщила маме, что получила по физике пятёрку.
— Вот видишь! — воскликнула мама. — Вот ведь можешь, когда хочешь!
Мой рассказ о новом учителе тоже произвёл на маму впечатление, но не такое, как моя пятёрка. Мама целый день мною гордилась. Когда зашла соседка с пятого этажа одолжить сахару, мама и ей похвасталась, что я получила по физике пять. Как я любила радовать маму хорошими отметками! И как жаль, что это редко случалось. Зато сегодня у нас обеих был праздник.
Во дворе я тоже всем рассказала, какой у нас теперь новый физик. Для полноты его образа я прибавила, что он был разведчиком. А может быть, и правда! Он ведь не говорил, что не работал в разведке!
Весь наш двор отнёсся к этому моему сообщению с интересом. Но кого оно потрясло — это Маринку. Она была ещё маленькая, и мы её в свою дворовую компанию не принимали. Она сама не путалась у нас под ногами, у неё были собственные интересы. Но сегодня она привязалась ко мне, как комар:
— Расскажи что-нибудь про Иван Палыча!
— Да что рассказывать!
— Ну хоть что-нибудь.
— Отстань!
Мне было не до неё. Аня Горчакова пригласила меня на день рождения, в субботу, и мне нужно было выяснить один очень важный для меня вопрос: придёт ли на день рождения один мальчик. Саша, который мне нравился. Но так, прямо спросить я стеснялась. Я ходила вокруг Ани и пыталась выяснить этот вопрос косвенным путем.
— А из девчонок кто будет?..
— Я, ты, Юлька и Наташка.
— А-а.
Я опять походила, поиграла мячиком и с ноткой неудовольствия спросила:
— А мальчишки будут?
— Ага.
Я скорчила гримасу, как бы давая понять, что мальчишки на дне рождения для меня вовсе лишнее.
— Ну, если двое Мишек — это ещё ничего. Больше, надеюсь, никого не зовёшь? — спросила я и азартно застучала мячиком об землю, потому что как раз сейчас, как подсказывала логика, Аня должна была ответить на интересующий меня вопрос.
И тут всё испортила Маринка.
— Валь! Валя! — влезла она. — Ну расскажи ещё что-нибудь про Иван Палыча!
— Убирайся отсюда! — заорала я, повернула Маринку спиной к себе и так двинула её коленом, что она пробежала несколько шагов, вытянув руки, и едва не врезалась носом в асфальт. Она горько заплакала и ушла домой.
— За что ты её так? — спросила Аня.
— Да ну её! — ответила я, пылая благо¬родным негодованием. — От горшка два вершка, а тоже! Вмешивается!
На следующий день я очень пожалела о своём поступке, потому что с Маринкой произошло несчастье: она вернулась домой из школы поздно, глаза у неё были красные и слезились. Когда её мама с папой стали выяснять, что с ней случилось, она ничего толком не могла объяснить. Глаза опухли так, что почти совсем закрылись. Из них непрестанно текли слёзы, разъедая веки. Рано утром Маринку на «Скорой помощи» отвезли в глазную больницу.
Дело вскоре выяснилось. Маринка так начиталась книг про шпионов, что ей повсюду стали мерещиться шпионы. Вместе со своей школьной подругой Леной они выискивали на улицах всяких «подозрительных типов» и принимались их выслеживать. На этот раз они долго выслеживали одного гражданина, и преследование завело их во двор, где шла сварка. Маринка и Лена остановились за спиной у сварщика и стали смотреть на красивое пламя. Сварщик в защитном шлеме стал их прогонять. Лена послушалась и отошла, а Маринка ещё долго смотрела.
У Лены глаза тоже опухли, но меньше. Бабушка сделала ей компресс из крепкого чая, и это помогло. А Маринка всю дорогу домой терла глаза грязными руками и занесла инфекцию. Врач в больнице сказал, что у неё воспаление слизистых оболочек и что положение серьёзное. Маринкиным родителям даже разрешили по очереди дежурить в палате.
Я пришла в больницу прямо из школы. Маринкина мама стояла в коридоре и разговаривала с врачом.
— Вы не волнуйтесь, — говорил врач. — И, главное, ей не давайте почувствовать, что вы волнуетесь. Для неё сейчас самое важное — хорошее, спокойное настроение. Побольше положительных эмоций.
Когда я вошла в палату и увидела Маринку, я едва сдержала слезу. Она лежала в постели такая тихая и беспомощная, какой я её никогда ещё не видела. Глаза у неё были забинтованы.
— Мама! — позвала Маринка и протянула одну руку в сторону двери, совсем как слепая.
— Маринка, это я, Валя, — сказала я виновато. — Тётя Нина сейчас придёт. Она с доктором разговаривала, а сейчас пошла перекусить. Она сказала, чтобы я пока с тобой посидела.
— А! — сказала Маринка. — Ну садись. Тут стул должен быть рядом. А я ничего не вижу.
— Ясно, у тебя глаза забинтованы. Доктор сейчас сказал тёте Нине, что уже опасности никакой. Только нужно спокойно лежать. Тебе очень больно?
— Нет, ночью было очень больно. А потом мне укол сделали, и сразу перестало болеть. Так хорошо стало. А сегодня только щиплет, но не очень сильно.
Мы помолчали. Я оглядела палату. В ней стояло пять кроватей, но заняты были только три. Кроме Маринки, лежали ещё две девочки, лет по десяти, тоже с забинтованными глазами.
— Ты не сердись, что я тебя треснула, — сказала я, — это на меня просто нашло.
— Ничего, — сказала Маринка.— На меня тоже находит. Недавно на меня так нашло, что я Лену портфелем ударила по голове. У неё очки даже свалились. Она сказала, что майор Сергеев — всё равно что шпион. Только наш. А он никакой не шпион, а советский разведчик. Правда?
— Конечно.
— Валь! А доктор не говорил, что я ослепну?
— Ты что! Он, наоборот, сказал, что у тебя дела идут всё лучше и лучше.
— А я всё время про это думаю. И читать нельзя... Валь! А Иван Палыч ничего не рассказывал, как он был разведчиком?
— А! Да! Рассказывал. Про то, как он учился на разведчика.
— Ой, расскажи!
— Ну, вот. Он пять лет учился на разведчика. Ему сказали, что его отправят в Берлин. Он изучил расположение берлинских улиц так, что мог с завязанными глазами проехать на машине к любому месту.
— И что?
— Больше пока ничего не рассказывал.
— Если ещё что-нибудь расскажет, ты мне перескажи, ладно?
— Конечно.
— А когда у вас теперь физика?
— Завтра.
— Вдруг он завтра что-нибудь расскажет? Придёшь тогда?
— Приду.
На следующий день я опять из школы побежала в больницу. Сегодня у постели дежурил Маринкин папа.
— Вот хорошо, —сказал он.— А она тебя давно ждёт. Поболтайте, а я пойду вниз покурю.
— Ну, как ты? — спросила я.
— Хорошо. Была физика?
— Была.
— Рассказывал?
— Ого! Пол-урока! Ну вот: он три языка в совершенстве знает. Немецкий, английский и... и японский. Он загримировался под немецкого офицера и проник в Берлин. И там вызнавал разные сведения. У него был передатчик в лесу. Он каждую ночь пробивался в лес и передавал сведения прямо в Москву. И вот однажды...
Маринка вся подалась вперёд. Одна из девочек, соседок по палате, жалобно попросила:
— Вы не можете чуть-чуть погромче рассказывать?
Я почувствовала некоторую неловкость, но остановиться уже было нельзя: три головы жадно подались навстречу моему голосу.
...Ивана Павловича выследили. На него навалилось сразу десять человек, но он всех раскидал, потому что он невероятно сильный. Он бы смог убежать, но его окружили. Тогда он влез на дерево и быстро изменил свой облик.
Он загримировался японцем. Когда его схватили, он вырвал у одного из солдат нож и сделал себе харакири. Немцы решили, что он мёртв, и ушли. Но он был только тяжело ранен. Он сам себя зашил! Потом он дополз до передатчика и передал сведения. И потерял сознание. Его спасла немецкая девушка английского происхождения. Он притворился, что он английский лётчик. Она носила ему еду в корзине с двойным дном.
Я вспотела, пока рассказывала. Маринкин папа давно уже вернулся и тоже слушал, стоя возле двери, чтобы не мешать.
— Когда у вас теперь физика? — спросила Маринка.
— Завтра.
...Как Иван Павлович смог пережить столько опасностей и остаться в живых — это просто необъяснимо. Всю войну он находился на волоске от смерти. Несколько раз его хватали, подвергали страшным пыткам, но ему каждый раз удавалось бежать. Один раз его спасли партизаны. Он принял на себя командование партизанским отрядом. Пускал под откос поезда. Специально из Кремля к нему прилетел на самолете генерал, чтобы вручить ему Звезду Героя. Он её сейчас не носит из скромности. Пользуясь знанием немецкого языка, он заманивал в засаду целые полки и дивизии и уничтожал их чуть ли не в одиночку.
Четыре дня подряд я ходила к Маринке в больницу. И каждый раз все три незрячие головы радостно приподнимались мне навстречу и три голоса умоляли:
— Расскажи про Иван Палыча!
На пятый день Маринке сняли повязку, а на седьмой выписали. Белки глаз у неё были еще красноватые, но доктор сказал, что постепенно это пройдёт. И что могло окончиться хуже.
А меня доктор спросил:
— Что это за истории ты рассказываешь, от которых мои больные так здорово поправляются?
— Про нашего физика... — смущённо пробормотала я.
— Замечательный человек! — сказал доктор.— Удивительный. У меня во второй палате мальчик лежит после операции. Сходила бы ты к нему, рассказала про вашего физика!
Я решила, что доктор шутит, и к мальчику не пошла.
А может, не шутил?
Когда Маринка в первый раз после возвращения из больницы вышла погулять во двор, на неё смотрели прямо как на героиню. Ведь все в нашем доме очень волновались и переживали за Маринку. Но Маринка вела себя скромно, как и подобает пятикласснице. В мои взрослые разговоры с подругами она больше не вмешивалась. Только когда она увидела, что мы с ней остались во дворе одни, она подошла ко мне и сказала:
— А я догадалась: ты мне в больнице всё выдумывала... Не может человек сам себя зашить... Но всё равно: расскажи про Иван Палыча!
е.в.габова
НЕ ПУСКАЙТЕ РЫЖУЮ НА ОЗЕРО
Светка Сергеева была рыжая. Волосы у неё грубые и толстые, словно яркая медная проволока. Из этой проволоки заплеталась тяжёлая коса. Мне она напоминала трос, которым удерживают на берегу большие корабли.
Лицо у Светки бледное, в крупных веснушках, тоже бледных, наскакивающих одна на другую. Глаза зелёные, блестящие, как лягушата.
Сидела Светка как раз посреди класса, во второй колонке. И взгляды наши нет-нет да и притягивались к этому яркому пятну.
Светку мы не любили. Именно за то, что она рыжая. Ясное дело, Рыжухой дразнили. И ещё не любили за то, что голос у неё ужасно пронзительный. Цвет Светкиных волос и её голос сливались в одно понятие: Ры-жа-я.
Выйдет она к доске, начнёт отвечать, а голос высокий-высокий. Некоторые девчонки демонстративно затыкали уши. Забыл сказать: почему-то особенно не любили Светку девчонки. Они до неё даже дотрагиваться не хотели. Если на физкультуре кому-нибудь из них выпадало делать упражнения в одной паре с Рыжухой – отказывались. А как физрук прикрикнет, то делают, но с такой брезгливой миной на лице, словно Светка прокажённая. Маринке Быковой и окрик учителя не помогал: наотрез отказывалась с Сергеевой упражняться. Физрук Быковой двойки лепил.
Светка на девчонок не обижалась – привыкла, наверно.
Слышал я, что жила Светка с матерью и двумя сестрёнками. Отец от них ушёл. Я его понимал: приятно ли жить с тремя, нет, четырьмя рыжими женщинами? Мать у Светки тоже рыжая, маленького росточка. Одевались они понятно как – ведь трудно жили. Но наши девчонки трудности Рыжухи во внимание не принимали. Наоборот, презирали её ещё и за единственные потёртые джинсы. Ладно. Рыжая так Рыжая. Слишком много о ней.
Очень любили мы походы. Каждый год ходили по несколько раз. И осенью, и весной. Иногда зимой в лес выбирались. Ну, а летом говорить нечего. Летом поход был обязательно с ночёвкой.
Наше любимое загородное место было Озёл. Здесь славное озеро – длинное и не очень широкое. По одному берегу сосновый бор, по другому – луга. Мы на лугах останавливались. Палатки ставили, всё честь честью.
Мы с Женькой в походах всегда рыбачили. Тем более, в Озёле. Озеро рыбное, окуни тут брали и сорога, а ерши, так те словно в очередь выстраивались, чтобы хапнуть наживку. Всегда мы девчонкам на уху приносили. Объеденье. Хоть из-за одной ухи в походы ходи, до того вкусно.
Брали напрокат лодку – была тут небольшая лодочная станция – и плыли на середину озера. Все дни напролёт с Женькой рыбачили. А вечером... Вечером, на зорьке, самый клев, а нам половить не удавалось.Из-за Рыжухи, между прочим, из-за Светки Сергеевой.
Она с нами тоже в походы ездила. Ведь знала, что одноклассники её не любят, а всё равно ездила. Не прогонишь же.
Вечером возьмёт Светка синюю лодку и тоже на середину озера гребёт. Вокруг красота, солнышко за сосны закатывается, в воде деревья отражаются, а вода тихая-тихая, и видно, как со Светкиных вёсел срываются розовые от солнца капли.
Выгребет Светка на середину озера, вёсла в воду опустит и начинает. Выть начинает.
То есть, она пела, конечно, но мы это пением не называли. Высокий голос Рыжухи раздавался далеко по озеру, по лугам.
Клевать у нас переставало.
Почему ей нужно было на середине озера петь – не понимаю. Может, окружающая природа вдохновляла? К тому же от воды резонанс сильный. Ей, наверно, нравилось, что её весь мир слышит. Что она пела – не берусь сказать. Жалобно, заунывно. Никогда я больше таких песен не слышал. Женька начинал ругаться. Ругался и плевал в озеро в сторону Рыжухи. А я неторопливо и хмуро сматывал удочки.
Выла Рыжуха час-полтора. Если ей казалось, что какая-нибудь песня не очень удавалась, она заводила её снова и снова.
Мы вытаскивали лодку на берег и шли к одноклассникам. Нас встречали смехом.
– Хорошо воет?– спрашивал кто-нибудь.
– Заслушаешься, – коротко отвечал я.
А Женька разражался гневной тирадой, которую я приводить тут не буду.
– Дура рыжая, – кривила губы Маринка Быкова. – И чего она с нами прётся? Выла бы себе дома.
А голос Рыжухи всё раздавался, и было в нём что-то родственное с начинающей расти травой, лёгкими перистыми облаками, тёплым воздухом, в котором роились ещё не умеющие кусаться комары.
Почему-то нам с Женькой не приходило в голову поговорить со Светкой по-человечески, попросить, чтобы она не пела над озером, не портила рыбалку. Может, она и не знала, что мешает кому-то.
В день последнего экзамена в девятом Нинка Пчелкина бросила клич:
– Кто завтра в поход?
И тут же устроила запись.Она же распределила обязанности. Девчонки закупают продукты, мальчишки добывают спальники, палатки. Кассетник берет Маринка, камера хорошая у Женьки, на пленку «Кодак» скидываются все.
Женька подвалил к Рыжухе, опёрся руками о её стол и сказал:
– Рыжуха, сделай доброе дело, а?
Светка вспыхнула и насторожилась. Никто к ней с просьбами не обращался.
– Какое?
– Не езди с нами в поход.
Рыжуха поджала бледные губы и ничего не ответила.
– Не поедешь? Не езди, будь другом.
– Я с вами поеду, – высоким дрожащим голосом сказала Рыжуха, – а буду отдельно.
Вот это «отдельно» и было для нас всего опаснее. Опять отдельно от всех будет на озере выть! Опять вечерней зорьки мы не увидим.
Женька отошёл от Рыжей и прошептал мне:
– В этот поход я Рыжую не пущу. Или я буду не я.
Он торжествующе посмотрел на Светку, словно уже добился своего.
Тёплым июньским днём мы устроились на палубе теплохода. Нас, дружных, двадцать пять душ. У наших ног тюки с палатками, рюкзаки, из которых выпирают буханки хлеба, торчат ракетки для бадминтона. У нас с Женькой ещё и удочки. По всякому поводу мы смеёмся. Экзамены позади – весело. Лето впереди – весело.
Рыжуха сидит на краю скамейки, рядом с ней – пустое пространство. Рядом с ней никто не садится.
За минуту до того, как отчалить, к Рыжухе подходит Женька. Он в синем спортивном костюме «Адидас» – стройный симпатичный малый. Выражение лица Рыжухи встревоженное, она чувствует подвох.
– Это твоя сумка?– спрашивает Женька и кивает на допотопную дерматиновую сумку, которая стоит около Рыжухи. В сумке, наверное, бутерброды с маргарином и яйца. Сверху высовывается серенький свитер, его Рыжуха взяла, видно, на случай похолодания. Я живо представил, как она в этом свитере сидит в синей лодке и портит нам рыбалку.
– Моя,– отвечает Светка.
– Алле хоп!– восклицает Женька, хватая сумку, и бежит с ней по палубе. И вот мы слышим, как он кричит уже с причала:
– Эй, Рыжая! Вон где твоя сумочка! Слышь?
Мы глядим через борт теплохода. Женька ставит сумку на железный пол и мчится обратно. Теплоход зафырчал, за кормой забурлило. Но трап ещё не убрали, около него стоит матрос в яркой футболке и пропускает опаздывающих пассажиров.
Рыжуха сидела-сидела, потеряно глядя в пол, потом как вскочит и – к выходу. Еле успела на берег, теплоход сразу же отчалил.
Свитера, наверно, жалко стало, бутербродов.
Женька рядом со мной стоит, Светке рукой машет и орёт:
– До свиданья, Рыжая! Гудбай! Извини, нельзя тебе на озеро, ты рыбу распугиваешь!
И девчонки со своих мест ей ручкой делают, кричат противными голосами:
– Прощай, подруга!
– Больше не увидимся!
– Ха-ха!
И давай Женьку хвалить, что он так ловко с Рыжухой устроил.
Чего девчонки радовались, я, честно говоря, не понял. Ну, мы с Женькой, ладно, нам Светка мешала рыбу ловить. А им-то что? Ведь вместе со всеми Рыжуха и не бывала – недаром её ни на одной фотографии нет. Бродила одна по лугам, одна у костра сидела, когда все уже по палаткам расходились. Ела то, что с собой из дома брала. В начале похода она свои припасы на общий стол выкладывала, но ее хлеб с маргарином и яйца Быкова в сторону двигала. При этом лицо у нее было такое же брезгливое, как на уроке физкультуры, когда выпадало делать упражнения с Рыжухой.
Теплоход ещё толком не отошёл от города, а мы о Рыжухе уже забыли. Лишь на вечерней зорьке я о ней вспомнил, и в сердце ворохнулось что-то неприятное. Но зато никто на озере не шумел. Клевало отлично. Женька был особенно оживлён. А мне это «что-то» мешало радоваться.
В десятый Рыжая не пошла. Классная сказала, что она поступила в музыкальное училище.
А ещё через пять лет произошла вот такая история.
В то время я начинал учиться в одном из Петербургских вузов. И познакомился с девушкой, которая взялась подковать меня, провинциала, в культурном отношении. В один прекрасный день Наташа повела меня в Маринку, на оперу.
И что же я вижу в первые минуты спектакля?
На сцене появляется золотоволосая красавица. У нее белейшая кожа! Как она величаво идёт! От всей её наружности веет благородством! Пока я ещё ничего не подозреваю, просто отмечаю про себя, что молодая женщина на сцене прямо-таки роскошная. Но когда она запела высоким, удивительно знакомым голосом, меня мгновенно бросило в пот.
– Рыжуха!– ахнул я.
– Тише!– шипит на меня Наташа.
– Ты понимаешь, это Рыжуха, – шепчу, нет, кричу ей шепотом, – мы с ней в одном классе учились.
– Что ты говоришь?! – всполошилась знакомая. – Ты понимаешь, кто это? Это наша восходящая звезда!
– Как её звать?– ещё на что-то надеясь, спросил я.
– Светлана Сергеева.
Весь спектакль я просидел, не шелохнувшись, не понимая, чего больше было в моём сердце – восторга или стыда.
После спектакля Наташа говорит:
– Может, пойдёшь за кулисы? Ей приятно будет увидеть своего земляка, да ещё одноклассника. Жаль, цветов не купили!
– Нет, давай в другой раз, – скромно ответил я.
Мне меньше всего хотелось встречаться с Рыжухой с глазу на глаз.
По дороге довольно вяло я рассказывал Наташе о Светке, о том, как пела она на озере. Теперь я не говорил, что она «выла». Мой авторитет в глазах знакомой значительно подскочил. А я в своих глазах...
– Надо же! – удивлялась Наташа. – С Сергеевой в одном классе учился!
Я плохо её слушал. Думал о том, что не Светка рыжая. Светка оказалась золотой. А рыжие мы. Весь класс рыжий.
е.а.евтушенко
КАРТИНКА ДЕТСТВА
Работая локтями, мы бежали,-
кого-то люди били на базаре.
Как можно было это просмотреть!
Спеша на гвалт, мы прибавляли ходу,
зачерпывая валенками воду и
сопли забывали утереть.
И замерли. В сердчишках что-то сжалось,
когда мы увидали, как сужалось
кольцо тулупов, дох и капелюх,
как он стоял у овощного ряда,
вобравши в плечи голову от града
тычков, пинков, плевков и оплеух.
Вдруг справа кто-то в санки дал с оттяжкой.
Вдруг слева залепили в лоб ледяшкой.
Кровь появилась. И пошло всерьез.
Все вздыбились. Все скопом завизжали,
обрушившись дрекольем и вожжами,
железными штырями от колес.
Зря он хрипел им: "Братцы, что вы, братцы..." –
толпа сполна хотела рассчитаться,
толпа глухою стала, разъярясь.
Толпа на тех, кто плохо бил, роптала,
и нечто, с телом схожее, топтала
в снегу весеннем, превращенном в грязь.
Со вкусом били. С выдумкою. Сочно.
Я видел, как сноровисто и точно
лежачему под самый-самый дых,извожены в грязи, в навозной жиже,всё добавляли чьи-то сапожищи,
с засаленными ушками на них.
Их обладатель - парень с честной мордойи честностью своею страшно гордый –
все бил да приговаривал: "Шалишь!..."Бил с правотой уверенной, весомой,
и, взмокший, раскрасневшийся, веселый,
он крикнул мне: "Добавь и ты, малыш!"
Не помню, сколько их, галдевших, било.
Быть может, сто, быть может, больше было,
но я, мальчишка, плакал от стыда.
И если сотня, воя оголтело,
кого-то бьет,- пусть даже и за дело! –
сто первым я не буду никогда!
1963
(«Идут белые снеги»)


Приложенные файлы

  • docx 14959812
    Размер файла: 207 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий